Жизнь между коммуной и одиночной камерой

В работе «Взаимопомощь как фактор эволюции» Кропоткин очень трогательно, но вместе с тем трезво и настойчиво, на примере общежительства жуков-могильщиков, муравьев, пчел, птиц и дикарей развивает идею, что анархия — это не внешняя по отношению к живому система, но она произрастает в нем снизу вверх; и более того – является основным качеством жизни как таковой, независимо от того, о какой и чьей жизни идет речь — человеческой или нет. Таким образом, он производит миф о естественном происхождении взаимопомощи, о взаимопомощи как том, что одушевляет саму эволюцию, о том, что общежительность — это генетическое свойство любого живого существа. Вообразим себе, вместе со всеми последствиями, что это действительно так.

pop-philosophy.net anarcho-stultitia03

Несмотря на то, что Кропоткин ограничивается примерами из жизни позвоночных и насекомых, он тем не менее не раз упоминает, что работу по поиску взаимопомощи необходимо продолжить и в отношении менее организованного живого. Потому предположим, что организация спиралевидной макромолекулы, взаимодействие одноклеточных через экстраклеточные везикулы, нейральный индуктор, который производит индукцию нейронной системы, композиция органов в теле и их взаимодействие действительно являются следствием присущей самой жизни взаимопомощи и необходимости в общежительности. Как если бы основным условием бергсоновского жизненного порыва была сама возможность жизни сообща, а условием эволюции, то есть деления и развития различий внутри этого порыва, являлась бы возможность осуществлять качественные скачки вследствие достижения критического момента общежительности (общежительной метастабильности или до-индивидуального) на конкретном участке осваиваемой неорганизованной материи. Соответственно, все то, что обладает ДНК, нервной системой, органами и организмом, всегда, с одной стороны, является разворачиванием своеобразной истории движения взаимопомощи в жизни, с другой — в каждом конкретном индивиде собирает композицию разных типов её архитектуры. С одной стороны расширение диапазона возможных общежительных конструкций, которые отпечатываются на формах, с другой — непрерывное творчество новых актуальных единиц вследствие достижения пересыщенного состояния (приведем пример с бактериями, которых расселили на поверхности, поделенной на секторы с разной степенью концентрации антибиотика. Достигая пика развития в одном секторе, колонии штамма приходится для преодоления барьера совершать резкий мутационный скачок, выводя новую популяцию, резистентную по отношению к антибиотику).

Каждая конкретная жизнь — это жизнь, созданная взаимопомощью, предполагающая взаимопомощь и сохраняющая в себе, как в архиве, все существовавшие модальности взаимопомощи, носящая их в себе и обусловленная ими. «Невидимые узы связывают индивидуальность с совокупностью всех». Но это не значит, что актуализируемые архивы  располагаются в такой жизни в порядке преемственности или некоего древа общежительности, которое прорастает в каждом теле. Взаимопомощь должна быть рассеяна в промежутках своих архивов, образуя активности между существующим и существовавшим, случайно, диффузно, будто играясь с возможностями комбинаций, предполагая жизнь всегда в качестве избытка возможностей соединений в противовес их количеству. Тогда взаимопомощь никогда не оказывается исключительно внутривидовой и вместе с тем отрицает любую индивидулизированность. Как же тогда происходит регрессия к индивидуализации, которая, как показывает Кропоткин, всегда приводит к самоуничтожению вида? Ответ, который он даёт уже в «Речи бунтовщика», не очевиден: вид отказывается эволюционировать до взаимопомощи. Это можно понимать так: индивидуализация — это некий самоубийственный мутационный скачок, который блокирует саму эволюцию, саму жизнь, что приводит к вымиранию вида, если его представители не способны дальше объединяться в коллективы и жить сообща.

pop-philosophy.net anarcho-stultitia02

В таком случае закономерно встает другой вопрос: если внеиндивидуалистическое существование подразумевает взаимопомощь выходящую за границы видов, оказываемую всему тому, что живо, как тогда можно объяснить так называемую межвидовую борьбу за существование, пропитание, территорию и тому подобное? Каким образом можно назвать общежительным такое существование, в котором представитель одного вида питается представителем другого? С одной стороны, следует отказаться от антропоцентристской постановки проблемы. Речь не идет и не может идти о борьбе в том смысле, в каком ее понимает человек. Так мы лишь проецируем человеческую политическую и социальную мифологию на животный мир. Иначе говоря, следует говорить не о том, что животное убивает и пожирает другое животное, но о том, что оно насыщается, преобразует одну энергию в другую. С другой стороны, если мы стоим на позициях бергсоновской теории эволюции, мы не вправе использовать терминологию гилеморфизма. Актуальное событие в пространстве между двумя представителями разных видов, в котором один якобы хладнокровно убивает — ради пропитания — другого, нисколько не препятствует тому, чтобы взаимопомощь действовала через них или через оба вида в целом, пересекая их, связывая активности в ином месте — в том числе через смерть (усиление брони, хитинового покрова или, напротив, челюстей, клыков). Кропоткин описывает факт из жизни насекомых: если один из муравьев повстречает своего голодного собрата, то обязан угостить его содержимым своего желудка, независимо от того, насколько он сам голоден. Точно так же можно говорить о том, что смерть одного ради пропитания другого может являться подобного рода необходимой жертвой, но не для актуальной формы вида или индивида, но в целях самого движения жизни, её разворачивания в новых связях. Исключением в этом смысле должен быть индивидуалистический подход, в котором если и убивают, то убивают для себя. Если это и жизнеобеспечение, то эта жизнь присвоена и блокирована.

В связи с этим и кажется необходимым для человека, дабы ему не гнить долго и мучительно в предсмертных муках индивидуалистического существования, снова найти в себе силы эволюционировать до того, что является свойством самой эволюции. Вернуться в поток становления взаимопомощи внутри жизни, способствовать расширению и новым качественным скачкам этого потока, в том числе вбирая в него «будто бы» мертвую технику, безжизненный космос и даже, почему бы и нет, саму смерть.

Вслед за Кропоткиным можно полагать: мы пропитаны взаимопомощью, из любой части нашего тела, из любого движения, миллионом голосов обращается к ставшему индивидуалистом человеку сама жизнь, внутри которой гудит принцип общежительности. Но мы не способны слышать в этих голосах именно связную речь, и потому отмахиваемся от нее, как от ничего не значащего шума. Все происходит так, как описывает Рансьер речь рабов, которую господин может услышать только как шум непозволительного беззакония, который по определению не способен быть логосом справедливости. Вместе с тем, независимо от того, можем ли мы слышать голос самой жизни, взаимопомощи совершенно необязательно быть услышанной человеком. Она действует через него, просачиваясь и организуясь во внечеловеческие трансиндивидуальные коллективы. В связи с этим, возможно, если и есть смысл говорить о непроизводимых сообществах, которые пытался помыслить и обнаружить Нанси, то эти сообщества случаются как сцепки изнутри человека тех архивов общежительности, из которых он состоит, с другими архивами. Иначе говоря, если понизить градус антропоцентризма в вопросе производства сообществ, можно предположить, что люди, случайно объединяясь время от времени, сходятся не по принципу обнаружения связи между человеком и человеком, но исходя из связи не-человеческого во всех людях, которая актуализирует сообщества и может состоять не только из людей, но и из какой угодно другой жизни. Или более того — возможно, люди сами по себе утратили способность жить сообща, и если случается их объединение, то только благодаря не-человеческому, которое может располагаться как внутри них, на уровне осуществляющей их жизнь взаимопомощи иных жизней, так и вовне.

pop-philosophy.net anarcho-stultitia01

В таком случае все выглядит так, будто бы мы можем, с одной стороны, говорить о воздействии, оказываемом на действие (то есть о фукианском понимании власти или же, что вернее, управления) со стороны принципа взаимопомощи располагающегося в самой жизни, либо же, с другой стороны, о том, что не-человеческое взаимодействует с человеческим еще до действия, актуализируя его на манер того, как это описывает Мануэль де Ланда. В первом случае получается, что взаимопомощь, действующая изнутри самого человека и извне — из других не-человеческих жизней, в той или иной мере моделирует поведение человека, производя из него субъекта действия принципа взаимопомощи. Следствием второго положения является возможность выхода к технике через жизнь сообща, так как де Ланда говорит в первую очередь именно о положении технического в становлении. Первое положение даёт ключ к выходу из индивидуалистического существования, второе — к дальнейшему движению взаимопомощи в жизни — уже с участием человека.

В «De Tranquillitate» Сенека определяет человека, который «открыт всем веяниям, открыт внешнему миру в том смысле, что позволяет свободно заполнять себя всему, что может войти в него извне» (Фуко), как stultus. Это тот, кто не заботится о себе. Тот, кто не способен отличить «себя самого» от всего, что примешивается извне, и потому, соответственно, он не способен желать свободно, то есть желать «самое себя» («я сам» как независимое от всего). Разумеется, для Фуко stultus оказывается ярким примером того, кто индивидуализирован множеством отношений власти и вместе с тем оказывается благодаря этому распространителем её спор. И потому, так или иначе, весь проект заботы о себе у Фуко, который своеобразно подытоживает все его работы 60–70-х годов, — это практика де-индивидуализации, то есть очищения «себя самого» от тех отношений, что пытаются настроить мое (или социальное) тело как покладистое, производительное, полезное и дисциплинированное. Однако как быть с теми отношениями, которые воздействуют на «я сам» из не-человеческого, из бурлящего в жизни принципа взаимопомощи? Можно ли говорить о разных stultorum, одного из которых следует устранить заботой о себе, другого же заботой о себе сохранить?

Stultus оказывается парадоксальной фигурой, которая будто бы расщепляется надвое открытостью как перед искусственным моделированием теми или иными дискурсивными отношениями, обусловленными историческими, политическими и социальными контекстами, так и перед всем тем, что его актуализирует из не-человеческого. Ситуация осложняется тем, что строгое различие между дискурсивным и не-человеческим представляется проблематичным: несмотря на слепоту дискурсивного в отношении не-человеческого, мы не можем на этом основании думать, будто бы не-человеческое нисколько не участвует в становлении дискурсивного. В конце концов мы могли бы говорить о том, что сам язык организуется сообразно принципу взаимопомощи и исходя из стремления к общежительности знаков и символов. В итоге stultus оказывается местом, в котором осуществляется смешение того, что побуждает к жизни сообща, с одной стороны, и к индивидуалистическому существованию — с другой.

Можно полагать, именно в поле stultitia происходит блокировка принципа взаимопомощи. Каждый stultus в потенции безрассудный индивидуалист, сам себя обрекающий на вымирание. Stultitia необязательно применима только к человеческому. Как мы знаем из Кропоткина, практики индивидуалистического самоуничтожения нередко встречаются среди других видов и потому никакой вид не застрахован от индивидуализации. Каким же образом stultus переходит на сторону индивидуалистического существования?

Этот вопрос можно прояснить с помощью тектологии Богданова. Соединение (или организацию) активностей он называет конъюгацией. Самым обычным случаем конъюгации, по Богданову, является такой случай, когда элементы активностей, организующихся в отдельную систему частично образуют связи (ингрессии), но вместе с тем частично взаимно сопротивляются, «т.е. организационно вычитаются». Сопротивляющиеся в ходе конъюгации активности при этом взаимно парализуются (дезингрессия). Stultus в этой перспективе оказывается операцией организации, установления новых связей. Stultus как процедура конъюгации. Принцип взаимопомощи ингрессирует, образует связки конъюгирующих комплексов (эти комплексы в свою очередь также являются конъюгациями с организованными или организующимися связками), организует работу этих связок на уровне органов или взаимодействия между представителями вида-видов, но вместе с тем наталкивается на сопротивление отдельных комплексов, отделяясь от которых, он не разрывает самой операции конъюгации: располагающиеся по разные стороны границы активности, как показывает Богданов, несмотря на парализацию в отношении друг друга, тем не менее не выпадают из среды, в которой располагаются. Поэтому участвующие в конъюгации комплексы принципа взаимопомощи продолжают организацию с другими комплексами и активностями, тогда как парализованный в stultitia другой комплекс, будучи не способным ингрессировать с другими комплексами, образует индивидуалистическое, которое зацикливается на самом себе и пребывает в таком состоянии до тех пор, пока не окажется способным к другой конъюгации. Такую зацикленность, блокированность, Богданов связывает со специализацией и, обобщая, с анархичностью, указывая здесь на анархизм индивидуалистического толка, вроде теории Прудона, но никак не на анархизм Кропоткина: следствием специализации как специализации-на-себе оказывается разрозненное состояние и неспособность к организации, что никак не соответствует всему тому, что разрабатывает Кропоткин.

Что же тогда могло бы являться заботой о себе, как заботой о stultus? Следует ли говорить, что в потенции индивидуалистическое, присутствующее в stultus, нуждается в истреблении, или же заботой являлся бы поиск для этой активности такого комплекса, с которым он мог бы ингрессировать?

pop-philosophy.net anarcho-stultitia04

Литература:

Петр Кропоткин: «Взаимопомощь как фактор эволюции», «Речи бунтовщика»
Анри Бергсон: «Творческая эволюция»
Жак Рансьер: «Несогласие»
Жан-Люк Нанси: «Непроизводимое сообщество»
Мишель Фуко: «Герменевтика субъекта» — курс лекций прочитанных в Коллеж де Франс в 1981-1982 учебном году
Мануэль де Ланда: «Война в эпоху разумных машин»
Сенека: «De Tranquillitate»
Александр Богданов: «Очерки организационной науки»

Текст, иллюстрации: Иван Спицын

Похожие отходы:

И. Спицын, Е. Кучинов «Казус Чаппи»

И. Спицын, Е. Кучинов «Без души: the future of law enforcement»

И. Спицын, Е. Кучинов «В ожидании бунта машин»

МАНИФЕСТ АРХИВАРИУСА

«Изобретая будущее с Ником Срничеком» Интервью с Nick Srnicek 

«Поп-философия Жиля Делеза» Интервью с Elie During