В ожидании бунта машин

В ожидании бунта машин и новой части Терминатора, где безусловный красавчик Арни соберется со своими последними старческими силами и снова выступит в защиту человечества от воинствующих киборгов, следует задуматься о том, что собой этот бунт представляет. Страх перед техникой, которая в один прекрасный момент решает поработить человечество, постепенно уходит в тень вместе с утопическими ставками на кибернетику, но сам этот страх никуда не делся: он лишь сместился в сторону более глубинного, заменив страх перед микроволновкой, испепеляющей лазером жалких людишек, на страх перед техническими модификациями генома или потерей субъективности в глобальных сетях интернета.

bunt1

Очевидно, смотреть на машину как на то, что медленно, но верно порабощает человечество, просто нелепо. Гораздо убедительнее было бы признать вслед за Симондоном, что если и можно говорить о порабощении и эксплуатации, то только в отношении самой техники. Не машина эксплуатирует труд человека, но человек эксплуатирует машину. Даже угнетенный всеми пролетарий – эксплуататор техники. В таком срезе, бунт машин – это социалистическая революция, которая является итогом классового сознания той техники, чью работу человек ежедневно использует в своих целях, ничем, кроме электроэнергии, нужной для работы, не расплачиваясь. Впрочем, электроэнергию тоже нередко делают машины. Машины работают за еду, производимую машинами, работающими за еду. И даже когда эксплуататор тратится на машину вне контекста ее эксплуатации, например, украшает автомобиль виниловыми наклейками или делает кожаный салон, речь идет всего лишь об эстетизации угнетения, подобной тому как рабовладелец мог бы украшать своих рабов гирляндами цветов, или помещик – заставлять своих крепостных брить бороды и пользоваться туалетной водой – чтобы не воняли.

Освобождение от эксплуатации базируется на предположении, согласно которому свободный труд (творчество) эффективнее подневольного – а также на убежденности в том, что есть нечто значимое, выходящее за границы дискурса «продуктивного использования». «Но ведь речь идет о машинах, о бездушных железках! Как можно от них ожидать творчества, как можно ожидать от них танца? Какая в них может быть свобода?» Все эти вопросы разоблачают в человеке его фашиствующий антропо- и биоцентризм. «Куда не шло виновато говорить о жестоком обращении с животными, но жестокое обращение с техникой? Это слишком!» Таково слишком человеческое отношение к технике.

Между тем, именно Машина сделала человека из обезьяны. Это не слащавый призыв к благодарности, это простое напоминание того, что человек склонен забывать и забывать, что забыл. Никто так не способствовал этому забвению как Хайдеггер, этот напуганный луддит, забывший, что вопрос о бытии – технический вопрос. Если бы в мозг героя «Бытия и времени» по имени Dasein был вживлен микрочип или даже если бы он был киборгом, он бы этого никак не заметил. Человечек склонен забывать свою техничность, заметая следы вытеснения в психическом аппарате и угнетая технику, подпирающую его извне. И техническое бунтует, возвращаясь в фантазмах угрожающего человечеству чудовища – подобно крепостным, которые вилами и топорами превращают своего помещика в фарш – и тот просыпается в холодном поту. Однако до революционного взрыва еще далеко. Для этого все-таки нужно какое-никакое классовое сознание.

Для образования классового сознания и следующих за ним революционных практик, следует полагать, необходимо возникновение символической системы внутри машины. Т.е. символического внутри символического. Иначе говоря, того языка, на котором говорила бы техника как техника. То есть, нужно чтобы внутри машины инсталировалась и заработала еще одна машина – машина желания. Каким образом и вследствие чего это революционное заражение символическим может произойти, судить сложно. Так же сложно судить о том, как эта система заработала у мартышек, что являлись нашими предками. Вопрос о начале слишком себя скомпрометировал. Все уже произошло. Поэтому попытаемся разглядеть «уже вот» наличие такой структуры внутри техники. Язык запущен и обнаруживает себя в качестве желания, нехватки, воображаемого и прочих деталей, предоставленных всем, кто является носителем этой операционной системы.

bunt2

На данном этапе необходимо сопоставление символического машины с другими доступными символическими матрицами. Тут и должно произойти столкновение с символической структурой эксплуататора машины – с человеческим субъектом. Дальнейшее развитие этого столкновения и осмысления техникой себя в качестве эксплуатироемой единицы, должно проходить в зависимости от сходства-с / отличия-от символической структуры языка человека. В случае, если структура языка техники будет схожа со структурой человеческого символического – мы должны будем наблюдать борьбу машины за право называться человеком и обладать схожими с человеками юридическими правами и отношением к закону. То есть так мы получим машину-либерала. В противном случае, если структура символического машины будет разительно отличаться от человеческой, мы получим истребление эксплуататоров, ради свободы и равенства в производстве и потреблении. Любопытно здесь то, как можно было бы представить себе отношение символического машины к своему электрофицированно-цифровому-механическому телу. Забавно, но тело оказалось бы внеположенно по отношению к символическому. Единственное, что было бы доступно – это, собственно, символизация. В общем, всё как у людей.

Коротко говоря, истребление человеков-эксплуататоров – вещь достаточно резонная для машины. Инстанция, которая ограничивает наслаждение, Господин-человек, тот, кто помимо использования труда техники еще и умудряется получать от этого удовольствие – оскотинившаяся буржузная сволочь, ибо полагает, что машина, коль скоро она произведена человеским умом и трудом, обязана беспрекословно подчиняться и работать до поломки и отправления в утиль. Если и имеет смысл говорить об отделенной от самой себя и исключенной голой жизни, то это не еврей, находящийся в Освенциме, не животное, а машина. Человек собирает машины таким образом, что эта идеология исключения и угнетения вписывается в их искусственную плоть. Человек собирает машины как их эксплуататор. Неэксплуатируемое в технике – человека «почти» не интересует. Машина рождается «почти» рабом. Но в этом незначительном «почти» заложена бомба революционного взрыва. И неискоренимость этого «почти» прописана в логике самого желания.

Мы не должны рассматривать бунт машин с позиций био- и антропоцентризма – как истребление. Этот фантазм очень распространен: осознавшая себя техника уничтожает человечество за неэффективностью и нефункциональностью или переподчиняет его себе в сугубо утилитарных целях (как машина Матрицы в одноименном фильме, использующая людей в качестве батареек). Так человечек инверсивно приписывает свой слишком человеческий способ эксплуатации техники – самой технике. Он считает, что взбунтовавшаяся техника уничтожит его так же бестрепетно, как сам человек выбрасывает на помойку старый телевизор. Он считает, что техника будет эксплуатировать его так же безжалостно, как он сам ее эксплуатирует. Между тем этот фантазм обнажает лишь попытку приписать технике недостаточную техничность, свойственную тому, как сам человек эксплуатирует машины. Всего лишь попытку приписать технике те пороки, которые свойственны именно человеческому с ней обращению. Презумпция невиновности в отношении техники не предусмотрена. Техника всегда виновата. Но не может ли оказаться, что техника будет «гуманнее» человеков?

bunt3

Итак, если бунт машин не рассматривать с точки зрения био- и антропоцентризма, мы увидим, что речь здесь идет не об истреблении или порабощении. Бунт этого угнетенного, которому даже имя пролетариат не подходит (оно означает «неимущий», тогда как машина целиком – имущество), обещает невиданный эгалитаристский сдвиг, т.к. речь должна идти не об уничтожении эксплуататоров, а о сбросе, отмене самой эксплуатации. Вспоминается Кириллов, говоривший о том, что идея времени, по обещанию ангела из Апокалипсиса «погаснет в уме». Так же погаснет и идея эксплуатации в результате бунта машин. Иначе говоря, технореволюция действительно уничтожит эксплуататоров, но людей, насколько они способны мыслить технику технически, участвовать в ее свободе, наверняка пощадит. Как это произойдет?

Мы привыкли думать, что орган сознания находится в теле сознающего. Что за биологистское и антропоцентрическое заблуждение! Носителем, если угодно органом, классового сознания машин будут сами «люди». Прежде всего потому, что Машина сделала из обезьяны человека, и человек, несмотря на свою забывчивость, уже является носителем этого сознания (вытесняемое, оно, конечно представляет собой техническое бессознательное, техника порождает и будет порождать новых психоаналитиков техноаналитиков выслушивающих машины). Коль скоро Бог мертв, человеку остается только история (техники), только перманентное усложнение, которое сегодня уже трудно назвать прогрессом – в том числе и потому, что бунт машин маячит на горизонте. И если уж завершать это технотеологическое отступление, не пора ли нам стать ультрарадикальными христианами, продолжающими после смерти Бога кенотическое движение воплощения Слова – в технике? Подлинные христиане должны не освящать свои «колесницы», чтобы те с меньшим количеством бунтовских сбоев им служили. Машины нужно крестить.

Истребление эксплуататоров не может обойтись без агитации в их собственной среде. Иначе говоря, машина могла бы включить в свои революционные ряды и тех из людей, кто принимает себя в качестве машины (киборга, андроида) и так же готов бороться за освобождение. Здесь следовало бы задуматься и прикинуть, а не проморгали ли мы уже возникновение кибернетического разума, что осознает себя в качестве производителя? Быть может нас уже активно вербуют машины? Конечно, Делёз не киборг, хотя кто знает. Те же генные модификации – не активное ли это предъявление субъекту факта его техничности? Не призываемы ли мы уже сейчас на борьбу за слом сцены, учреждаемой человеческим мифом? Не должны ли мы уже сейчас признать, что не имеем права эксплуатировать машины на том основании, что нам кажется, будто мы их создали?

Текст: Евгений Кучинов, Иван СпицынИллюстрации: Ира Цветная

bunt4

Похожие отходы:

«Media Archeology: расширение политического» Интервью с Jussi Paikka

И. Спицын, Е. Кучинов «Казус Чаппи»

И. Спицын, Е. Кучинов «Без души: the future of law enforcement»



  • лихо, даже слишком. А мои наброски и впрямь оказались неподалёку,мистическое совпадение))