Техноаналитика. Краткая программа

pop-philosophy.net technoanalysis 5

Введение

Манифест поп-философии дает обещание: «мы состыкуем философию с … техникой».

Техника здесь выступает вовсе не в качестве метафоры («техника» написания философского текста, «техника» любви к мудрости), речь идет именно о технических объектах, о машинах, об их гуле и грохоте, об их языке, об их телах, об их музыке, об их болях и радостях, о причитающихся им любезности и внимании.

Но что это значит, стыковать философию с техникой? Наши критические наброски этого стыка уже имели место, и теперь, отчасти повторяя их, отчасти подытоживая и собирая, отчасти раскурочивая и переизобретая, мы предлагаем нечто вроде «программы». Техноаналитика. Это название не должно сбивать с толку как разрыв и рассечение синтетического стыка, как разбор на детали. Оно предполагает лишь – улавливание и толкование структуры технического. Мы не будем делать вид, будто первыми беремся за вопрос о технике. Психоанализ, шизоанализ, механология, пневмоанализ – вот ряд, в который вписывается техноаналитика. Случайно ли, что Деррида вписывает Фрейда в историю техники, а молодой Лакан интересуется феноменом и структурой психического автоматизма, поддерживая интерес к машине, наверное, до конца своих дней, говоря уже во втором семинаре: «машина куда свободнее животного. Животное – это блокированная машина»[1]? Случайно ли, что ни одна страница «Капитализма и шизофрении» не обходится без машин? Случайно ли, что Симондон говорит о необходимости предпринять «психоанализ технического объекта»? Случайно ли, что пневмоанализ – это одна из машин Технотеологии? Случайно ли, что мы заговорили о техноаналитике? Не будем скрывать своей приверженности лакановской настоятельности; мы не обещаем очередного возвращения «к самим вещам», т.к. исходим из необходимости тщательно продумать формулу: «машины, даже самые сложные, создаются не чем иным, как словами»[2].

Наша программа включает три наброска, три контура: исторический, критический (апофатический) и, собственно, аналитический.

pop-philosophy.net technoanalysis 3

1. Археология (дополнение к «Казусу Чаппи»)

Учение о психическом (и каком угодно ином) автоматизме должно быть введено в широкое поле представлений о машине, начало возделывания которого принадлежит Декарту[3], считавшему, правда, лишь тело целиком автоматической системой, управляемой двумя «неавтоматическими» господами – душой и обеспечивающим связь между душой и телом Богом (мысль о Боге как «связном» между телом и душой у Декарта лишь намечена, детальная ее проработка принадлежит Мальбраншу). Картезианская душа с помощью собственных своих орудий — истины и основанных на ней твердых и определенных суждений о добре и зле — должна «дисциплинировать и руководить» автоматом тела, т.к. только здесь находится то, что противоречит разуму. Между частями души нет борьбы, тело же — это разлаженная не мыслящая частичность, состоящая, по существу, из множества противоборствующих тел, из множества сбоящих машин. Не принадлежа телу, но связанная с ним — не с какой-то конкретной частью, но со всей совокупностью органов, — душа непосредственно проявляет свои функции в глубинной части мозга, железé в середине его вещества: месте власти. Эта железа — поводок, на котором душа удерживает машину тела — подобно собаке, дрессировку которой Декарт приводит как пример управления страстями. Ламетри[4] в свою очередь редуцирует схоластические представления о душе как о «деспотической госпоже тела» и говорит уже о бездушном телесном автомате, находя тем не менее телесный аналог души в экране, который, будучи расположен в мозгу, позволяет осуществляться воображению. Момент муштры, присутствующий в тексте Ламетри через постоянные отсылки к необходимости упражнения и дрессировки телесной машины, может быть запечатлен в формуле: нечто (тело) доведенное до автоматизма. Есть два уровня автоматизма: естественный и знаковый, последний является более сложным, но и более важным: он обеспечивает возможность производства человеческого. В социальном контексте до автоматизма должны быть доведены солдатская дисциплина, действия учеников в классе, действия рабочего на заводе (что прекрасно описано Мишелем Фуко[5]). Контекст «доведения до автоматизма», в первую очередь, связывает автоматизм с упорядоченностью, экономией и эффективностью. Естественный автоматизм не упорядочен, а потому растратен (как пустая, ничего не производящая трата сил) и неэффективен. Дисциплина означает определенную наладку телесной машины, исходный автоматизм которой не исключает ни сбоев, ни «холостой работы», ни поломки. Наладка осуществляется через наложение знакового автоматизма на естественный, телесный – т.е. через воспитание.

Характерно то, что этот нововременной диспозитив машины имел первоначально преобладающее антропологическое (антропогогическое) измерение – революция в мире машин была еще впереди и обусловлена она оказалась захватом со стороны диспозитива машины уже не только человеческого тела, но и тела машины в собственном смысле этого слова. Очевидно, что «машина в собственном смысле этого слова» уже дана нам, с другой стороны, лишь как захваченная диспозитивом (антропологической) машины.

Через сто с небольшим лет после выхода «Человека-машины» происходит знаменательный поворот: в появившейся в 1877 году книге Эрнста Каппа[6] мы не только впервые встречаем словосочетание «философия техники» (ведь действительно, до этого, у Декарта, Ламетри, Кондильяка и др., речь шла не о «философии техники», но о «философской антропологии»), но и обнаруживаем в качестве центрального принцип «органопроекции», согласно которому технические объекты представляют собой (и, согласно Каппу, всегда представляли) бессознательные проекции человеческих органов. Нельзя не отдать должное этому новому принципу, отзвуки которого, через тезис Маклюэна о медиа как расширяющейся вовне нервной системе, мы слышим вплоть до сего дня. Однако суть произошедшего поворота  в осмыслении техники заключена в том, о чем умалчивается. Капп не говорит о каких угодно человеческих органах, но в основном о тех, что уже отмуштрованы и втянуты в порядок экономии и эффективности посредством изобретенной ранее антропологической машины. С другой стороны, он описывает круг, который называет «антропологическим критерием»: человек бессознательно проецирует себя самого на изобретаемые технические объекты, но затем осознает – лучше понимает – себя, всматриваясь в зеркало техники. Эта бессознательность проекции имеет двойное значение: 1) человек не знает ни того, что именно он проецирует на технику, ни того, как в нем сложилось это проецируемое «незнаемое знание», 2) в технике обнаруживается, таким образом, неузнанная человечность (или, более широко, – органичность), возвращение которой «обратно» затруднено этим неузнаванием. Иными словами, мы можем прочитать Каппа через Декарта, увидев в его органопроекции тавтологию: машина есть проекция машины. Но прочитать «Страсти души» через «Основные направления философии техники» мы не в состоянии, т.к. тот образ телесной машины, который описывает Декарт, оказывается недоступен в круге корреляции, предложенном Каппом. Машина Декарта – это разрыв в единстве одушевленного тела – и его политическое переподчинение; техника Каппа – это шов, закрывающий картезианский разрыв, вытесняющий работу уже созданной антропологической машины в некоторое, в капповском смысле, «техническое бессознательное». Мысль Каппа (а вместе с ним, например, П. Флоренского[7]) демонстрирует, таким образом, некоторую безвыходность диспозитива машины.

Изобретение органопроекции связано с открытием в XIX веке организма, как того, что предположительно превосходит по своей сложности машину. Парадоксальным образом это открытие послужило дверью как для возвращения наиболее монструозных форм метафизики (например, русской метафизики всеединства), так и для вхождения самых реакционных политических тенденций (которые можно проследить вплоть до фашизма). Важно то, что, с одной стороны, сами реальные организмы, несмотря на свою «ультрагистологическую»[8] сложность, остались включенными в машинерию власти (набросок нашей критики метафизики организма можно посмотреть здесь), с другой стороны, исходя уже из различия естественного и искусственного – и в номинальной подчиненности первому, в эту машинерию были включены и сами машины. Продолжая предложенную Мишелем Фуко метафору души как темницы тела, можно сказать, что тело (организм) становится к XIX веку темницей машины.

Аналогом муштры в мире технических объектов становится то, что Хайдеггер называет поставом, с которым связано не только само поставление сущего в качестве стоящего-в-наличии, но и производство запасов, накопление – «извлечение максимальной прибыли при минимальных затратах»[9]. Постав может быть истолкован не только как суть современной техники, но и как то, захватом со стороны чего современные технические объекты образуются, как то, что захватывает технику, машины, аппараты, механизмы и инструменты, играющие до этого иную, потерянную для нас сегодня роль. Муштра в мире машин – это присадка к технике «антропологической машины» – это начало той антропоморфизации, которой увлечена современная поп-культура и теория «искусственного интеллекта». Она разворачивается в сфере стандартизации, отчуждения и отсечения того, что не может быть задействовано в производстве или, напротив, препятствует ему: Маркс в этой связи говорит о снимаемых эстетических и персоналистических «ограничениях» техники. Каждый изобретатель изобретает и изготавливает свою машину слишком спонтанно, слишком лично, и это снижает ее эффективность. Т.е. движение изобретательства – это, говоря терминами, которые мы уже использовали, стихийный, естественный автоматизм. Само производство техники должно подлежать муштре и рыночной дисциплине, направляющей технику все к тем же ориентирам: упорядоченности, экономии и эффективности. К получению прибавочной стоимости, — как мы можем узнать из определения машины, данного самим Марксом, – можно было бы сказать, что это определение бесчеловечно, но оно, наоборот, слишком человечно, т.е. недостаточно технично. И это определение, и сама техника как определяемое им являются не чем иным, как результатом работы диспозитива машины.

Для поп-культурного сопоставления человека и машины характерна замечательная апория: достоинство человеку придает несовершенство сознания, неэффективность эмоций, неэкономность страстей, в то время как машина всего этого лишена, будучи наделенной сверхэффективным безошибочным сознанием и оптимальной экономией средств. Именно со стороны такой нечеловеческой машины человек предчувствует угрозу, согласно которой, сверх-машина должна распознать в человеке лишь недостаточно эффективную, а то и вредную машину, т.е. недомашину – и обойтись с ней соответственно своим экономическим представлениям, т.е. отправить в утиль. Суть этой апории в том, что такая совершенная машина, которой человек обоснованно опасается, является не чем иным, как зеркальным образом самого человека, наложенным на машину – это сама суть отношения человека к технике – отношения захвата.

Человек – машина, работающая со сбоями, в которых отказано самой «машине в собственном смысле этого слова».

Уже довольно давно Станислав Лем говорил о том, что если мы и сможем когда-то обнаружить машинный интеллект, то по причине того, что ранее мы должны начать изготавливать машины, имеющие право на ошибку, т.е. своеобразные машины сбоя. Тем самым он указал направление того, как в будущем можно было бы высвободить современную технику из нововременного диспозитива машины муштры и дисциплины, экономии и эффективности. Историческая критика переменчивой работы этого диспозитива может быть, однако, поставлена в качестве задачи для техноаналитики уже сегодня.

pop-philosophy.net technoanalysis 1

2. Апофатика машины

Впрочем, сами понятия «искусственного интеллекта (разума)», «машинного интеллекта» и т.п., базирующиеся на дихотомиях «естественного – искусственного», «органического – механического», должны быть отброшены. Рычаг, которым мы отбрасываем эти понятия, упирается в вопрос: «является ли сам “человеческий интеллект”, инсталлированный на биологическое “железо” мозга (да и мозга ли?) чем-то естественным?», иными словами, на уровне риторики «естественного и искусственного» проблемы может и не существовать: искусственный интеллект уже существует – это наш человеческий разум.

Можно рассмотреть проблему с точки зрения той простейшей детализации машинного устройства, которую давным-давно предложил Маркс, указавший на существование: машины-двигателя, передаточного механизма и машины орудия, собираемых как в корпусе одной машины, так и в производственных цехах, заводах и т.д. В этой схеме «искусственному интеллекту» должна быть отведена роль орудия, инструмента, роль, которая завершает в некоторой асимметрии отчуждение от человека различных «орудий труда», вписанных в его тело: руки, ноги, а теперь, коль скоро наступили иные – информационные, говорят нам, – времена – еще и мозг с коренящимся в нем мышлением (впрочем, идея, согласно которой человек мыслит мозгом, тоже должна быть, в конце-то концов, отброшена). Асимметрия заключается в том, что если машина получает новое орудие, то от человека отчуждается, скорее, и машина-двигатель, и передаточный механизм, и орудие. «Бог на протезах» теряет и божественность, и, собственно, протезы: и орудие, и то, чему оно служит подпоркой. Машина в свою очередь приобретает демонический облик, подчеркнутый гегелевским определением ее как самодеятельного орудия. Эта асимметрия выводит на первый план вопрос власти: как человек, отчужденный от последнего орудия контроля – мышления – сможет контролировать самодостаточный в своей бесчеловечности мир машин? Отсюда страхи и опасения, касающиеся самостоятельно мыслящей машины, простирающиеся от встревоженных петиций светил современной науки до самых темных закоулков поп-культуры.

Но, между тем, все это пустое. Нас меньше всего заботят вечные и оттого не менее нелепые антропоцентрические страхи, ведь мы ставим вопрос о технике. И даже так называемый «искусственный интеллект», пусть он и будет создан, должен будет повести себя, скорее, образом, описанным, например, все тем же Станиславом Лемом: момент его «возникновения» совпадет с тем, что он станет непроницаемой для человека «вещью-в-себе», черным ящиком, который никак не проявит своей активности – даже в форме воспаляющей воображение луддитов заботы об уничтожении человечества. Эта машина должна будет ускользнуть в область апофатического, всматриваясь в которую, ее изобретателям придется беспомощно бормотать вслед за Дионисием Ареопагитом: «Она не душа, не ум, ни воображения, или мнения, ни слова, или разумения Она не имеет»[10].

Что плохого в последнем «Терминаторе» знают все. Но идея, согласно которой машина в качестве совершенного самодеятельного орудия неизбежно нарушает хронологию, обессмысливая свою будущность и проникая в актуальное «уже сейчас», сохраняет неизменное очарование (может быть кто-то не заметил, но Скайнет сотворил себя сам, отправив в прошлое следы своего самосотворения, которые и становятся материалом для его будущего «овеществления». Возможно, бесполезно затянувшаяся в своих хронологических просчетах – тут и старение Арнольда Шварценеггера, и постоянно отодвигающаяся в будущее перспектива появления Скайнет, и связанные с этим хронологические нестыковки – линия сиквелов Терминатора тем и хороша: она  продолжает настаивать на том, что человек не способен создать Скайнет, если тот сам себя не создаст). Это безразличное к хронологии «логическое время машины» позволяет не дожидаться изобретения и ухода в апофатическое ничто совершенной машины, чтобы поставить «вопрос о технике» в его глупейшем виде: «может ли машина мыслить?» – и утвердительно на него ответить. В качестве техноаналитиков, учитывающих онтологическое различие бытия и сущего, мы можем всмотреться в необъективируемые контуры технического уже сейчас.

pop-philosophy.net technoanalysis 4

3. Обектальность техники

Сутью техноаналитики должно стать сосредоточение на тех технических объектах, или, если использовать редкий термин Лакана, на той технической объектальности, которая отмечена выпадением из властного диспозитива (антропологической) машины. Что это может быть?

Ухватить область технической объектальности так же трудно как Эдипу увидеть свои вырванные глаза. На поверхности этот путь направляет нас, в первую очередь, в сторону «искусства», т.е. тех излишеств, которые были отчуждены от машины в пользу ее эффективности. Художественные машины авангарда, электронная музыка во всей ее переменчивой истории, глитч арт, спам-поэзия, виртуальная реальность компьютерных игр и тому подобные феномены должны рассматриваться в своей объектальной сущности. Это означает не только теоретическое изобретательство, но и практику собирательства, сборки и пересборки, которые можно обозначить старым добрым и даже наивным словом «творчество». Творение ex nihilo в области техноаналитики возможно, однако, не столько как начало с нуля, сколько в качестве учреждения технопустоты, операции стирания, высвобождения техники из диспозитива антропологической машины, вызволения машины из самой себя. Machina ex machina. На этом направлении мы выбираем «скитания в той чистой земле, куда отправляется субъект на поиски чего-то такого, что всюду было отвергнуто, оказалось ненужным», как говорил Лакан. Во втором семинаре он рисует мифическую картину машинной жизни, предшествующей сознанию, объекту-Я и прочим человеческим игрушкам. Именно в эту «чистую землю» и отправляется техноаналитик, выслушивающий бред машины. Требуя, согласно предложению Тьюринга, от машины игры в имитацию человека, не замечают навязывания ей привилегированного состояния сознания (бодрствующего, подотчетного самому себе cogito) – такого, каким в стабильной форме не располагает даже человек. Спящий, безумец, ребенок, алкоголик, наркоман и т.п. – рискуют не пройти «тест Тьюринга». Из чего произрастает вопрос: если мы не находим следов «мыслящих машин», то как обстоят дела со следами «бредящих машин»?

В этой связи необходимо изобрести некую патоаналитику техники. Не в смысле патологии, исследования «закономерности возникновения, течения и исхода заболеваний и отдельных патологических процессов», но в смысле, который придает «патосу» в 10-м семинаре Жак Лакан: pathos связан с операцией выреза и точно (за отсутствием, правда, некоторого комического оттенка) переводится Александром Черноглазовым как страстотерпчество. Объектальность техники связана с ее страстотерпчеством. В этой области мы обнаружим генеалогию, картографию и нозологию технических сбоев. Машинные вирусы, зависания, поломки и глитчи, которые никогда не помещаются в диспозитив машины, всегда преследуются его агентами внутри – и выбрасываются вовне диспозитива как abjet – объект отвращения – вот что интересует техноаналитика. Преодоление отвращения здесь не требуется. Ясно, что перечисленное – вирусы, зависания, глитчи – это не что иное, как знаки захвата машины – и нужно быть внимательными, чтобы не занять позицию агента этого захвата. (Кстати, отметим, в качестве такового может выступать не только «человеческий субъект», но и сама машина. «Промышленная революция», заключающаяся в том, что машины начинают производиться с помощью других машин, – это полная противоположность «революции машин», т.к. цепочка механизмов, производящих другие механизмы, замыкается в конечном счете на все той же антропологической машине муштры). Патоаналитика техники – это не диагностика, предшествующая ремонту. Необходимо поставить вопрос о чтении и толковании знаков сбоя «самих по себе», без отсылки к означаемой поломке – не столько знаки сбоя, сколько сбой работы самих знаков интересует техноаналитика. В аналитических терминах это не что иное, как занятие позиции «технического объекта а», из которой может быть выстроена перспектива техноаналитической субъективации – по ту сторону трансгуманистической и киберпанковской мечтательности.

Самое важное на этом пути не попасть в область Воображаемого, в область целостных форм, в область объектов выстроенных по логике зеркального отражения, в которую погружен оптический диспозитив антропологической машины. Предшествуя формированию объектов обмена, не входя в число «хороших объектов», объектальное не имеет отражения и поэтому находится «по ту сторону принципа удовольствия», по ту сторону «правильной формы». С этой особенностью связана радикальная неэффективность технической объектальности, невозможность извлечения из нее прибыли, невозможность ее использования. Как же техноаналитик собирается ее мыслить и понимать? Вопрос поставлен неверно: речь о понимании здесь уже не идет. Необходимо держаться самого уровня структуры объектального, чтобы не купиться на неизменно обманчивое понимание. Верным индикатором того, что мы движемся в правильном направлении, может быть только тревога, та, которая не обманывает. Сейчас уже ясно, что различные, в том числе указанные выше, варианты технофобии не имеют с этой тревогой ничего общего.

Позволим себе утверждение, что область технической объектальности недоступна ни философии техники в ее современном виде, ни спекулятивному реализму/материализму, ни медиафилософии, ни археологии медиа, которые собирают свои технические объекты в зеркальной игре предательских отражений оптического диспозитива антропологической машины. Все исследуемые сегодня технические объекты находятся на сцене и зависимы от работы специфической сценической техники, которую мы и называем диспозитивом.

Для выхода к уровню технической объектальности необходимо, конечно, различать сценическую технику, позволяющую актерам, по выражению В.В. Путина, «эффективно функционировать по сцене» – и технику, находящуюся на самой сцене – в порядке актерской игры и подчиненности технике сценической. Техническая объектальность будет находиться по ту сторону этих двух техник – по ту сторону скрытого механизма и «эффективно функционирующего по сцене» технического объекта, – там, где «все, что мы в ходе истории называли <техникой>, оставляет после себя остатки, которые независимо от их совместимости, продолжают откладываться слой за слоем»[11]. Техноаналитик должен заняться археологией и футурологией этих технических объектальностей; археологией – т.к. эта история началась давно, футурологией – т.к. эти наслоения покрывают не только прошлое, но и будущее – то самое будущее, из которого недавно вернулся заржавевший железный Арни – с очередным анахроническим благовестием от Скайнет.

pop-philosophy.net technoanalysis 2

Заключение

Возможно, изложенная программа невыполнима или бесперспективна.  Возможно, неудачны сами термины «техноанализ», «техническая объектальность», «патоаналитика» и т.д. Возможно, все изложенное выше – всего лишь сбой.

Но что если только так можно поставить вопрос о техническом невозможном?

[1] Лакан Ж. «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа (Семинар, Книга II (1954-55)). М., 2009. С. 47.

[2] Там же. С.69.

[3] Декарт Р. Страсти души // Декарт Р. Сочинения в 2 т. Т.1.- М., 1989.

[4] Ламетри Ж.О. Человек-машина // Ламетри Ж.О. Сочинения. М., 1987.

[5] Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., 1999.

[6] Kapp E. Grundlinien einer Philosophie der Technik. Braunschweig, 1877.

[7] Флоренский П. Органопроекция // Декоративное и прикладное искусство. 1969. № 12

[8] Термин Павла Флореннского

[9] Хайдеггер М. Вопрос о технике // Хайдеггер М. Время и бытие. СПб., 2007. С.313.

[10] Дионисий Ареопагит. О мистическом богословии. Гл. V.

[11] Лакан Ж. Тревога (Семинар, Книга Х (1962/1963)). М., 2010. С.45.

Текст: Евгений КучиновИллюстрации: Иван Спицын

 Похожие отходы:

И. Спицын, Е. Кучинов «Казус Чаппи»

И. Спицын, Е. Кучинов «Без души: the future of law enforcement»

И. Спицын, Е. Кучинов «В ожидании бунта машин»

«Memory of a Broken Dimension. Анаморфоза глитча» Интервью с Ezra Hanson-White

«Media Archeology: расширение политического» Интервью с Jussi Paikka