Subjectbusters: дигитальный голод

Как бы настойчиво нас не учили предпочитать натурпродукты и черпать радость в простоте, кто на полном серьезе исповедует эту чушь? Затаить дыхание в удачной точке фокусировки на пересечении трех измерений – мертвого Бога, слетающихся на его смрад призраков и выносящей все молча техники – уверяя себя, что вот она Реальность. Но нам ведь всегда мало, мало реальности, мало фантазии, мало производства. Мы прожорливы как лангольеры и никакие наркологи, психоаналитики, гуру не умерят нашего голода. Нам остается лишь изобретать новые деликатесы, но изобретение подразумевает технику – от первых начертаний письменности до последних разработок биоинженерии. Само наше ненасытное ЕЩЕ! не имеет ничего общего с так называемыми естественными потребностями, а сродни машине; при том что говорить о желании машины мы пока затрудняемся. Истинно глаголю, проще верблюду пройти через игольное ушко, чем природному началу сквозь тупики современности.

egor1

А как же ближайшая реальность наших тел, таких органических и таких хрупких? Гарант несокрушимости слащавого гуманизма. Но кому как не нам, христианам, знать все сладострастие принесения в жертву плоти? Распятое, анатомированное, протезированное – нас давно захватил этот путь и так просто от него не отречься. Последний захлестнувший массы бунт тел был кислотным и если присмотреться к этому опыту на уровне репрезентаций в различных визуальных и музыкальных явлениях, то за всей иррациональной необузданностью себя презентует четкая фигура – фрактал. Желание окисленного субъекта, предположительно пытаясь прорваться за собственные границы, закручивается в чисто математическую структуру и, не будучи готовым вынести этого, начинает истерически плодить ускользающие объекты. Здесь возникает два пути интерпретации. Либо мы хотим удержать вящее достоинство органичной непосредственности и уходим в дешевый мистицизм, интерпретируя кислотный взрыв образов как трансгрессию, а наши тела как проводники духов. Либо мы держимся того, что есть и вынуждены сказать, что этот опыт, напротив, со всей очевидностью показывает, что у тела, естественного воображения, человеческого смысла есть граница, которая не является тем не менее некоей стеной или пустотой, а предстает как граница фрактальная и именно поэтому в процесс преодоления ее способна включиться лишь машина и то в человеке, что ею является. Вот она благая весть! Если из кислотного бунта и можно вынести рациональное зерно, то заключается оно в очевидном и непосредственном указании границы, подготовившем нас к другому бунту – машинному.

И речь здесь не идет о прогнозе или гипотезе, а только об исторической заметке, так как весть эта громко и окончательно разнеслась по земле еще со звуками The Prodigy. Сам Кейт Флинт, если судить по его сольным проектам, безусловно оставался типичным кокни, но это и обеспечило диалектический переход от контркультуры сторчавшихся пригородов к машинной интенсификации. Наша телесность обрела такие ощущения, которым не уместиться в трехмерном детерминизме уличных потасовок. Наш слух, наши фантазии, наши желания, и без того не слишком то биологичные, обнаружили механизмы, для ухватывания которых не обойтись без синусоид электронной музыки или образов фантастического кинематографа. Субъект сети, преломленный через тысячи примочек, кодов, интерфейсов и экранов – где он? Количество технических объектов, структурирующих действительность так велико, что мы не можем позволить себе говорить об отдельных функциях – впору ставить вопрос о технике как записи/воспроизведении самого сообщества.

egor2

Однако не все так просто. Ситуация расщеплена, так как ее техническая сущность успешно экранирована пользовательским гуманизмом, представляющим собой воображаемую прослойку между техническим объектом и человеком. Ярким примером является пользовательский интерфейс различных интерактивных средств коммуникации, позволяющий взаимодействовать с техникой, не покидая пределов антропоцентричных, органичных образов. Возникает двоякое отчуждение – отчуждение человека от истинных механизмов функционирования его действительности, и отчуждение техники от собственной символической сущности. Ситуация мало чем отличается от русского помещика, переодевающего крепостных в золоченые ливреи и, тем самым, отгораживающего свой быт от реальности угнетенных. Подобная фантазмоцентричность современной техники, в равной мере поддерживаемая рынком и инертностью, организует одну из главных идеологических запруд современности. Пользователь покупает право существовать в чисто фэнтезийном мире, где продолжают транслироваться фигуры подобия, органические симпатии и слащавый гуманизм, в то время как производится вся эта утопия абсолютно бесчеловечным желанием капитала, эксплуатирующим как фантазии пользователя, так и сущность техники.

Если сравнить радикальность репрезентации киберпространства в 80е — 90е годы XX века, когда массовое воображение делало первые шаги в освоении бесчеловечной машинной реальности, с современным его образом, то неизбежным будет следующий вывод – революцию задушили. Капитализм успешно экранировал сущность техники пользовательским гуманизмом.

egor3

Медиа, по сути своей, делают все, чтобы являться не совокупностью технических объектов, а продолжением наших глаз и ушей. Чтобы представать не технически сложноорганизованным, бурлящим конфликтами влечений, расчетов и интересов интерсубъективным пространством, а моим собственным естественным взглядом на мир, усовершенствованным оптикой высоких технологий. В отношении телезрителей медиа вполне успешно надевают маску естественности, что же касается интернета, то, несмотря на его достаточно свободную организацию, и здесь господствует наивность. Т.е. субъект продолжает свою воображаемую жизнь так же, как если бы у нас до сих пор были лишь глаза, чтобы видеть и уши, чтобы слышать, свет/звук естественных вещей, в то время как он окончательно покинул плоть и погрузился в киберпространство. Изначально организованный именно символически, т.е. не имея ничего общего с визуальной целостностью объектов, он давно уже оказался в онтологически сложной ситуации, когда бытие его образов потеряло всякую целостность, отсылающую к естественному свету вещи.

Возможно это и есть поп-философия – охота за субъектом в сверхсложном пространстве современности, где само реальное взорвалось виртуальным и объекты окончательно перестали совпадать с самими собой, прерывая “естественный генезис вещей” глитчующей вереницей эпидемий, незаконных рождений и случайных инцестов.

Текст: Егор Дорожкин. Иллюстрации: Ира Цветная

Похожие отходы:

«Media Archeology: расширение политического» Интервью с Jussi Paikka

И. Спицын, Е. Кучинов «Казус Чаппи»

И. Спицын, Е. Кучинов «В ожидании бунта машин»