Странные объекты

pop-philosophy.net strange objects 01

Нелепо, смешно, безрассудно, безумно, волшебно

Ни толку, ни проку, не в лад, невпопад совершенно.

Песня волшебника из к/ф «Обыкновенное чудо»

Session Layer

Ален Бадью говорит, что вся философская проблематика ХХ-ого века заключалась в размышлении о едином и множественном. Употреблённые вместе два этих понятия могут организовать наш взгляд таким образом, что в едином мы будем видеть господское световое начало – идею блага, которая, пребывая в каждом сущем, делает это сущее существующим. И это вполне справедливая логика, дошедшая до совей кульминации, возможно, в кантианстве, в идее трансцендентального субъекта и единства его апперцепции, схватывающего объекты (по сути делающего весь мир реальным) вследствие подведения их под себя – то есть под идею единства: только единый объект может быть доставлен в область нашего представления. Множественное, в свою очередь, может подать себя в противоположном свете, как начало антирепрессивное, как принцип, который не хочет связывать сущее в единство (а посему не исключающий того, что под это единство не хочет подпадать). На мой взгляд, эта точка до сих пор остаётся сверхдетерминантой современности – той линией, по которой проходит водораздел политики, по которой можно осуществлять деление свой/чужой. Но линия, будучи фигурой, возникающей в результате движения точки, а стало быть, будучи движением, является переменным образованием, за которым необходимо следить, чтобы знать, каким уравнением она описывается в данный момент и где сейчас пролегает фронтир.

Категории единого/множественного образуют многомерный символический комплекс, который сложно описать, сохранив одновременно целостность и непротиворечивость конструкции. Так как если брать одни проекции этого комплекса (проекции в те или иные философско-языковые координаты) и соединять с другими – то, погнавшись за целостностью, мы создадим противоречия на уровне определений.

Интересную теорию развивает Славой Жижек, размышляя о едином (тотальности) на примере мужской и женской сексуации. Это он проделывает, например, в «Кукле и карлике», в главе «Отклонение реального», где, в частности, разбирает затруднение, с которым столкнулись Брюс Финк и Сюзанна Барнард, рассматривая противоречие женского наслаждения.

Пространство, в котором господствует принцип единого, строится на исключении – исключается тот элемент, который является источником единства, во главе угла оказывается отброшенный камень. (Интересно, что картину можно повернуть, – исключаться будут все те, кто не подходят под единое – всё «неправильное» и «искажённое»; продолжая эту логику, сам источник единства окажется неправильным, в силу того, что он сам является исключением из своих правил). Так мир сущего сотворённого основывается в Боге, который сам является превыше разделения на сущее и не-сущее, исключённым элементом. Мир неоплатонизма существует благодаря Единому, которое есть нечто несуществующее. Нацистская идеология строится вокруг евреев, которые оказываются чем-то исключённым из системы. Напротив, женская модель работает в логике не-всего (не-тотальности, незавершённости, но, обратите внимание, здесь не употребляется термин «множественное»). Не-всё ничего не исключает из себя, поскольку оно само всегда не целостно, оно готово принять в себя что-то, что пока ещё в нём не находится.

В женщине есть де такая часть, которая сопротивляется символизации (символизация – это включение в господствующий порядок, в ходе символизации объект наносится на глобальную карту капитализма, он становится существующим). А если так, то женщина получает наслаждение в связи с чем-то, что не связано с символизацией, а значит с речью: наслаждение женщины имеет внеязыковой характер. Но это противоречит связи наслаждения с речью. «Как же тогда должны мы трактовать лакановское отождествление jouissance femine с jouissance от речи, jouissance, которое неотъемлемо от акта говорения как такового?»[1]. Если упростить то получается, что женщина полностью определена языком, но, одновременно, в ней есть что-то, что не определено языком. Как решить это противоречие? Выход предлагает Сюзанна Бернард, которая связывает женское наслаждение с отсутствием тотализации. Женщина, если угодно, не завершена, способна к становлению и изменению. Она полностью определена, но это определение может быть пересмотрено включением чего-то иного. В то время как в системах тотальности иное принципиально не может получить места. Отсутствие чего-то исключённого из символического порядка возникает в результате отсутствия тотализации: нет исключённого, так как нет тотального. Тотализация строится на исключении, а женщина погружается в символический порядок, таким образом, куда более полно, чем мужчина, который вынужден что-то вычеркнуть и вывести из-под символизации.

Славой Жижек использует эту идею для того, чтобы доказать полную погруженность реального в символическое – развить свою любимую гегельянско-протестансткую идею о том, что за ширмой явлений не скрывается ничего, кроме нас самих – кроме нашего собственного разума, идею о том, что бесконечное полностью и без остатка воплотилось в конечном, оставаясь при этом совершенным.  Нет священного трансцендентного, которое основывает на себе космос, будучи исключённым из него, так как космос не может его вместить. Но, напротив, сама эта невмещаемость и есть то трансцендентное, незавершенность и нелепость – вот удел, обетованный нам, вот то травматическое и одновременно самое реальное и совершенное, что нам дано. «Реальное – это само символическое в модальности не-Всё, лишённое внешнего Предела/Исключения»[2]. Если С. Жижек ставит эту конструкцию (которую я рассматриваю здесь в отрыве от всякого психоанализа, как чистую схему мысли) себе на службу – для «борьбы с системой», то Ник Ланд[3], к примеру, связывает эту логику (которую он иллюстрирует с помощью кантианского понятия расширения в неопределённость) с логикой развития самой системы.

Согласно Канту бесконечность, распространяющаяся in infinitum порочна, так как впадает в трансцендентальную иллюзию. Бесконечность – это понятие, чьё использование, в силу его фиктивной природы (оно порождение чистого разума, так как никогда не может быть дано нам актуально, в чувственном созерцании), может привести к ряду парадоксов и антиномий, ничего не объясняя, а лишь запутывая. К тому же, мы словно бы знаем наперёд эту бесконечность, она уже определена в своей бесконечности. Мышление в категориях бесконечности и конечного Кант заменяет на мышление в рамках распространения в неопределённое. Действительно, если все вещи, которые что-то могут для нас значить, должны иметь свою укоренённость в пространственно-временных интуициях, то бесконечность мы можем представить, лишь как последовательные пространственные синтезы – словно мы нашим взором удаляемся всё дальше и дальше от точки, с которой начали. Таким образом, мы имеем расширение не in infinitum, а in indefinitum. Эту модель Ланд представляет в качестве модели развития капитализма, который не мыслит слишком абстрактными для него терминами (такими как бесконечность), которые оказываются слишком хрупкими из-за своей прочности, капитализм распространяется ползуче, в неопределённость, совершая ещё один синтез – синтез поглощения обнаруживаемого. Это распространение в неопределённое, всегда подвергаемое проверке, всегда в условиях кризиса, но всегда этот кризис преодолевающее.

Отсутствие единства – это черта женской сексуации. Здесь проходит тонкий вопрос: а можно ли назвать отсутствие единства множественностью? Если мы так сделаем, то совершим ту же ошибку, что допустил Брюс Финк, связав женское наслаждение с невыразимым. Множественное – как стихия чистого хаоса, как первозданная хора – это то, в чём не действуют никакие правила – это ночь, в которой все кошки серы, в которой бессмысленно выстраивать какие-то иерархии, так как там нет слов для обозначения чего-то. Политика множества с этой точки зрения выглядит жутковато, выглядит невозможной. С одной стороны – это чистый бунт против всего и вся, а с другой стороны – это чистый дизъюнктивный синтез, вбирающий в себя всё. Некоторые консервативные мыслители, описывают эту категорию в духе сериала «Сверхъестественное» в виде богини Ночи, в виде Тьмы. Множественное в этом смысле несёт опасность утери решимости и определённости, она влечёт за собой выпадение из фокуса сверхдетерминации, за которым в свою очередь последует невозможность что-либо сделать.

В этой экспозиции раскрывается неполнота той конфигурации взгляда, которая была представлена изначально (единого как репрессивного, а множественного как освобождающего). Более того, почему бы не вырваться из логики двоичного, не заявить, что бытие есть не-единое[4]? Это нечто большее, чем единство, большее, чем тождество, большее, чем одно. Это некая бурлящая структура, которая готова к тому, чтобы застыть в определённых формах, а затем снова оттаять и меняться дальше – это доопределённая стихия мутации.

Но не будем останавливаться на этом. Попробуем смешать единое и множественное в иных пропорциях, и получим фиктивное или странное – меньшее-чем-единое. Фиктивное – это доиндивидуальное, выраженное в индивидуальном. Это то, чего не должно быть, но то, что почему-то мельтешит перед глазами. Это ускользающий объект: с одной стороны, так как он выскальзывает и не встраивается в существующий порядок усреднённой понятности, но с другой стороны он не до конца выпадает из неё, частично там оставаясь, зацепляясь за реальность. Подобные объекты напоминают камешки, попавшие в механизм. Или, какую-то причудливую шестерёнку, которая выполняет свою функцию, но как-то странно, как-то не так, что приводит к тому, что механизм начинает себя вести непредсказуемо. Фиктивный объект не совсем существует. Он получается чем-то меньшим, чем единое. Но он не совсем ничто. Благодаря этому, он может образовать брешь в системе единого. Будучи подобным единому он может с ним слиться и проникнуть в него, как вирус, чтобы затем внести возмущение в организм, с которым он соединился. При этом, он, в каком-то смысле, есть нечто большее, чем единое. Так как может прекрасно существовать и без единого – без тотальной системы.

pop-philosophy.net strange objects 02

Presentation Layer

Есть такие люди, в руках у которых есть деньги и власть, а иногда ещё и оружие. И они могут беспрепятственно навязывать свою волю остальным. Сама система, полиция и суды, как правило, тоже за них. И такие люди могут быть встречены, в общем-то, на каждом уровне бытия, на каждом этаже в иерархии сущего: начиная с детского сада, заканчивая миром в целом. Что с ними делать? Как сохранить свободу в этой ситуации, если есть желание им не подчиняться? Возможно ли это – стать круче, чем они, возможно ли рассмеяться и сохранить себя в этой ситуации?

Выход из этой ситуации заключается в создании своего знакового пространства. В перекодировании реальности так, чтобы сильным мира сего в ней не оставалось места. Это символический терроризм. Нанесение точечных ударов по символам, их переворачивание и подмена с одной стороны, а с другой (что даже более важно) – выстраивание своего пространства, своей символической географии.

Капитализмом предполагается, что в каких-то критических ситуациях вас надо искать дома, где будете вы зализывать свои раны, но вы обретаетесь на камне медитации в овраге обычного городского парка, или на скале ветров на берегу реки – эти места капиталу недоступны, так как они не находятся в глобальном знаковом пространстве. Для капитализма это просто ещё один участок территории. Таким образом, уходя в эти места можно уйти от преследования. Это такие области, в которые не могут вторгнуться сильные мира сего, – это те области, которые им не подконтрольны. Это один из методов. Другой заключается в переопределении привычных жестов, фраз, понятий, символов. Оценивать происходящее исходя не из понятий и символов усреднённой понятности. Осуществлять бессмысленные с точки зрения мирового капитализма бытовые практики, но логичные внутри выстроенной символической географии. Иными словами необходимо создать слепок мира, физически являющийся тем же самым, но внутренне совершенно иным, инопланетным, населённым существами, не имеющими ничего общего с привычным.

Проблема заключается в том, что всё может свестись к простой негативности. Тем самым будет допущена ошибка, которую Йозеф Лукл Громадка приписывает протестантизму, замечая, что он потерял бы всякий смысл, если бы католическая церковь исчезла, так как не было бы того, против кого он мог бы протестовать[5]. Кроме того, уход в негативность недостаточен – ибо много таких людей, ушедших туда, растворившихся в своей вымышленной географии – это обычные психотики, городские сумасшедшие.  Это один из возможных путей, но, вероятно, не самый любопытный. Более сложный вариант – это, выстроив свою знаковую систему, остаться капиталистически эффективным.

Мы вписаны в мировой капитализм — об этом говорит масса ритуалов, которые мы вынуждены ежедневно выполнять, выражая свою лояльность культу капитала, например, покупая что-то в магазине и т.д. Можно ли просто так взять и отказаться от него? Этого недостаточно. Просто покидая капитализм (удаляясь в леса и ведя затворническую жизнь) мы тем самым покидаем и поле публичности. Есть два варианта действий: можно раздвоиться – оставаться одной ногой там, а другой здесь. Днём работать в магазине, а ночью отправляться на поиски самоконструирующихся эльфов, чтобы разговаривать с ними на внеземном наречии. Этот вариант, однако, раскалывает человека, не позволяет общаться двум сферам. Это напоминает индивидуальное благочестие протестантов, уставших от религиозных войн и запретивших выводить в поле публичного что-то субъективное. Есть вариант с тем, чтобы через область ускользающего достигнуть успешности. И вот этот вариант более интересен. Предприятие ускользания должно быть не только неучитываемым всемирным регистратором, но ещё и быть в состоянии предъявить свою силу, силу взятую оттуда, откуда, как кажется, ничего взять нельзя. Это третья тема музыки Айнуров – третья тема, которую начал Илуватар, обнаружив, что Мелькор заглушает всех собой, тихая тема, которую, однако, ничто не могло заглушить, которая черпала силу в своей простоте и становилась всё сильнее.

В исполнении такой музыки могут помочь фиктивные объекты. Фикция – это место, удерживающее вместе несоединённые в действительности вещи, соединение которых отчасти нами предполагается в глубине души и ожидается, из-за чего созерцание фикции приносит нам чувство удовлетворения. Возникает радость от данности совпадения того, что не совпадает, но совпадение чего было бы интересным, удивительным, неожиданным и бодрящим. Иными словами, это соединение вещей, предполагаемое нашими снами.

Фикция должна всегда знать своё место. Знать пустоту, на которой она основана. Если она забудет об этом, то она потеряет гибкость, она потеряет силу, она станет идеологией. Фикция – это юродство, это идеология, которая лишена своей серьёзности. Это символическая подмена.

pop-philosophy.net strange objects 03

Application Layer

Кажется, в этом может помочь, к примеру, деконструкция. И действительно, будучи рабочими, методы Жака Деррида, однако, вызывали бурю иррациональной ненависти в Академии: «Деррида и «деконструкция» были обвинены практически во всём. В разрушении американской философии, английской и французской литературы, в разрушении самого университета, в замутнении света Просвещения, в подрыве законов гравитации, разрушении стандартов чтения, письма, рассуждения…»[6] и так далее. Однако, деконструкция сделала себе имя, и последователи Деррида сделали её очень серьёзной. Хотя сам Деррида и не был лишён чувства юмора и мог бы избежать кьеркегорианского упрёка Гегелю, сказав, что все его рассуждения – это всего лишь мысленный эксперимент, то его последователи превращаются в жречество. Джон Капуто определяет место, откуда возникает деконструкция, как плачь и слёзы Жака Деррида. А где же юродство? Где смех? Где чудачество? Наивность?

Фикции могут возникнуть в результате соединения несоединимых областей. Например, информационной техники и теологии, в истории развития которых обнаруживаются ряды гомологий, свидетельствующих о, как минимум, внутреннем родстве, или даже изоморфизме этих двух областей человеческого знания и практики[7]. Геометрии и метафизики[8]. Теории множеств и имяславия[9]. Археологии и палеобактериологии[10]. Топологии и психиатрии.

Да, смешать таким образом можно всё что угодно со всем, всё позволительно в этом плане, но не всё полезно – не все смеси будут давать результат, а ведь именно результативность является одной из черт фиктивного объекта. Роджер Бэкон подаёт удивительный пример (не зря его прозвали doctor mirabilis!) сочетания абсолютно «наивной» веры и одновременно экспериментального чуть ли не естественно-научного подхода: «существует одна совершенная мудрость, которая целиком содержится в Священном Писании». Из Библии может черпаться и научное знание, в том числе и в вопросах физики. «Бэкон указывает, что природа радуги не могла быть известна ни древнегреческим, ни арабским ученым потому, что ее можно постичь лишь на основе сказанного о радуге в Библии «Я полагаю радугу Мою в облаке небесном … чтобы не было более потопа на Земле» (Быт 9, 13), т.е. цель радуги – испарение воды, поэтому при явлении радуги всегда имеет место рассеяние воды на бесчисленные капельки и их испарение благодаря лучам Солнца, концентрирующимся в результате различных отражений и преломлений, из-за которых и возникает радуга»[11]. Роджер Бэкон интересен для истории фикционализма тем, что он добился конкретных успехов в своих прикладных исследованиях, не смотря на невообразимое основание – на Священное Писание.

Точно так же и технотеология позволяет писать код (эффективный) основываясь на (техно)теологическом знании. Например, представление о взаимоотношении лиц Святой Троицы позволяет организовать код удобным образом, так, что его составные части и модули будет удобно адаптировать и изменять. Разделяя программу на части: контролирующую взаимодействие с пользователем (Св.Дух), содержащую в себе чистое непредставленное знание (Отец), и часть воплощающую это знание в том или ином виде на экране (Сын).

Информационные абстракции оказываются символами метафизического мира. Цифровыми ангелами, имеющими свои имена, например, полиморфизм, наследование и инкапсуляция. Это структурные ангелы, так как выражают логику архитектуры программы; их имена и объяснение могут быть найдены в истории философии. Наследование – это теория идей Платона. Инкапсуляция – это принцип монадологии Лейбница, выражающийся в том, что каждая сущность отражает и заключает в себе весь мир – пространство имён, которое есть внутри каждой сущности, хоть и может содержать те же самые имена, что и пространство вне этой сущности (объекта), но они будут выражать совершенно иные объекты.  Полиморфизм – это теория точки пристёжки. Означающее, чтобы что-то означить, должно быть прибито к какому-то другому означающему. Так, слово «свобода» может означать что угодно, до тех пор, пока мы не ограничим его какой-то рамкой, будь то «демократия», или «христианство». Всякий оператор имеет свойство менять свою суть в зависимости от того, с какими сущностями он взаимодействует. Оператор «+» может означать сложение, если он стоит между двух чисел, или конкатенацию, если относится к строкам. Кроме структурных цифровых ангелов существуют процессуальные ангелы – выражающие собой становление. Это жесткие алгоритмы, представляющие собой замерший процесс, оживающий не тогда, когда мы его созерцаем в своём недвижимом состоянии, но в процессе работы (поэтому, для его иллюстрации подходит больше кино, нежели схема). Это многомерный процесс, содержащий в самом себе ряд циклов и итераций, замыкающий сам алгоритм на самом себе и позволяющий выполнить с той или иной эффективностью механизмы  сортировки или поиска.

Технический символ – это сущность, которая, будучи техническим объектом, выполняющим строго определённую функцию, одновременно обнаруживает свою причастность к миру метафизики, становится мостом между той и этой реальностью. Технический символ выражает полностью и без остатка иной мир в мире этом. Это идеи, которые упали на Землю и воплотились в материальной реальности, стали ключами к модификации и управлению вещами протяжёнными.  Техническим символом субъекта можно называть элементарную защёлку – rs-триггер, приведённый на схеме выше. Это элементарная ячейка памяти, образующаяся путём замыкания логических вентилей самих на себя, то есть путём реализации логики субъекта классической философии Нового времени. Субъект возникает, когда Я обращается на само себя, тогда в субъекте возникает память – способность соединять представления друг с другом – именно эту функцию субъекта Кант выделяет в качестве основной, ибо соединение одного с другим возможно, только если два этих понятия остаются в некотором вместилище, нанизываются одно на другое, как листы бумаги на иглу.

Подобный символизм, будучи фиктивным, может быть полезен для обогащения языка новыми интуициями, взятыми из теологии или метафизики, или откуда-то ещё, а значит изменения и всего образа мира, тесно связанного с языком. Это операция в языковой войне, которая разворачивается в истории человечества. Если Теренс Маккена[12] видел одну из стратегий по изобретению нового языка в сотрудничестве с растениями, которые могли приоткрывать иной мир, наполненный «механическими эльфами, представляющими собой сплав света, грамматики и музыки», разговаривающими на инопланетных языках и обучающими этим языкам исследователя растений, то здесь открывается другой путь – сотрудничество с цифровыми машинами, толкование технических символов для расширения актуального языкового пространств.

В описании фильма Марка Захарова сказано следующее: «Барон Карл Мюнхгаузен воспринимается окружающими как выдумщик, живущий в мире своих фантазий. Однако они имеют странное свойство оказываться реальностью». В этом выражается сущность фиктивных объектов: они кажутся выдумкой, не претендуют ни на что, отказываются от пафоса (революционного или контрреволюционного), но они оказываются реальностью.

[1] Жижек С. Кукла и Карлик. М., 2009. С. 120.

[2] Там же. С. 123.

[3] Land N. The Thirst for Annihilation: Georges Bataille and Virulent Nihilism. Routledge, 1992.

[4]  Combes M. Gilbert Simondon and the Philosophy of the Transindividual. The MIT Press, 2013. P. 3.

[5] Громадка Й.Л. Перелом в протестансткой теологии. М., 1993.

[6] Caputo J. Deconstruction in a nutshell. New York, 1997. P.41.

[7] Куртов М. Генезис графического пользовательского интерфейса. К теологии кода. СПб., 2014.

[8] Флоренский П. Мнимости в геометрии: расширение области двухмерных образов геометрии (опыт нового истолкования мнимостей). М., 2004.

[9] Грэхэм Л., Кантор Ж.-М. Имена бесконечности. СПб., 2013.

[10] Reza Negarestani. Cyclonopedia: Complicity with Anonymous Materials. Anomaly, 2008.

[11] Горелов А.С. Философия Роджера Бэкона. / Роджер Бэкон. Избранное. М., 2015. С. 20.

[12] Маккена Т. Пища Богов. Поиск первоначального древа познания. М., 1995.

Текст: Anonymous

Похожие отходы:

Anonymous «Хакнуть время? Action!»

М. Куртов «Как соединять разделенное так, чтобы это держалось? Как удерживать соединенное так, чтобы оно не разделялось?»

С. Козлов «Цифровая демонология «Сверхъестественного»: магия и код»

Д. Скородумов «Магические линзы Канта»