Руководство к разбою воображения

0000. Это текст не о разбое, а для разбоя. Его нужно не столько читать, сколько разбойничать; он не отвечает на вопрос «что?», он задает вопросительную траекторию «как?», траекторию, открытую для разбойничания ее самой, траекторию, разбойничающую саму себя, траекторию, втягивающую в разбой — и разбойничающую.

1. Разбойник разбивает (лицо, голову, тело; замок, дом, город); разбойник разбивает то, что замкнуто, — он размыкает. Разбойнику нужен дикий простор (который он производит, а не присваивает: простор нельзя присвоить), он нарушает границы, пересекая прежде всего порядки собственности. Собственность — это то, что под замком, то, что имеет очертания (лица, головы, тела; дома, города), замкнуто и присвоено. Имеет значение не само наличие границ; разбойника провоцирует, скорее, их непоколебимая, неподвижная крепость и стабилизированность (сможем ли мы разбить эту замкнутость?). Не то, что внутри границ, нужно разбойнику (хотя жизнь, конечно, можно забрать, имущество —  тоже) — и не то, что по ту сторону границы (хотя простор, конечно, милее всего). Интересна сама дестабилизация границы, которая должна быть приведена в движение, потечь. Поэтому необходимо различать разбойника и грабителя. Разбойник не обязательно берет то, что разбивает, то, что обнаруживается за разбиваемым замком (простор, только простор). Грабитель — лишь берет, не всегда нуждаясь в разбиении (при этом от вора его отличает то, что он действует открыто, тогда как вор — тайно). Разбойник — размыкает, грабитель — умыкает. В осуждении разбойника и объявлении его «преступником», как правило, смешиваются порядки разбоя и грабежа (разбойник — это непременно грабитель-плюс), хотя и сохраняется важное различие между ними: разбой осуждается как открыто объявленная угроза (и/или ее осуществление), грабеж осуждается как открытое завладение имуществом (угроза в этом случае не обязательна). Смешивая разбойника и грабителя, неверно понимают, чем является разбойная угроза: ее смысл якобы заключен все в том же желании отобрать, то есть она остается все в том же измерении собственности и присваивания. Ведь иначе это было бы чистым насилием, чистым безумием! Однако между разбойником и грабителем существует различие по природе, а не различие в степени. Разбойная угроза (и ее осуществление) — это не безумная прибавка к грабежу, а полная его противоположность. Разбойник не (обязательно) присваивает и (никогда) не присваивается. Разбойник — ничей. Не свой (разбойник не является своей собственностью) и не может быть присвоен (разбойник принадлежит лишь разбою). В этом смысле он не только противопоставлен грабителю, но и противостоит ему, так как собственность, согласно разбойнику, есть основная форма грабежа. Разбойный вопрос — это не вопрос собственности, а вопрос разбиения. Разбойник ищет ничьей земли — или делает землю ничьей, разбивая сам порядок распределения владений, разбивая ограждения. Таково разбойничье производство: ничье тело (невинность, безгрешность), ничье движение (удаль), ничья земля (простор). Такова разбойничья угроза.

У хорошего разбойника эта угроза распространяется на него самого: ведь он разбивает само разбиение разбиения, разбивает сами правила разбиения. Разбойник не может остановиться — если только остановка не означает новый разбой. Таков ритм безоглядности-оглядки, присущий разбойнику: остановиться он может только для вопроса «разбойничаю ли я еще? не потерял ли я удали?»; оглядывается разбойник лишь для установления того, насколько он безогляден: «что еще не разбито?» Разбойник разбойничает с оглядкой на безоглядность.

 

2. Разбойник фрагментирует. То, что разбивается, образует фрагменты, открытые для дальнейшего разбиения — но и для передела. Само высвобождение фрагментарности — это передел. Предел такой фрагментации — это сам разбой, сам разбойник, бегун как высвобождение необобщаемой фрагментарности. Фрагмент-разбойник неуловим в своем разбойном движении — он пробегает по телу разбойника, по разбойничьей шайке, по ничьей земле — и делает их неуловимыми до тех пор, пока они фрагментируют и фрагментируются. В некотором смысле бегуны-разбойники бегут за самим бегом бега, бег фрагментации существует раньше бегуна — и раньше получаемых во фрагментации фрагментов. Неуловимость: нельзя указать пальцем на разбойника (он никогда не здесь), на шайку (у нее нет ни очертаний, ни центра, ни числа), на ничью землю (она не имеет места). Поэтому хороший разбойник — непойманный разбойник. Разбойника ловят: государство (пойманный государством разбойник — преступник или холоп), церковь (пойманный церковью разбойник — Дисмас, раскаявшийся разбойник), семья (ловит разбойника в имена отца или сына, дочери или матери — и вынуждает производить (и, присваивая, подписывать) тела, а не простор) и мир; разбойника норовят повесить на крюк и представить на обозрение (в том числе ему самому). Но то, что поймано — не разбойник, ведь хороший разбойник — непойманный разбойник.

3. Разбойник связывает. Очевидно, что разбойник развязывает; он сам развязен — но не бессвязен; однако его связь образована не уздой, а узлами. Узда разбивается, вяжется узел. В отличие от узды, узел не является внешним в отношении того, что в него втянуто. Разбойничьи узлы связывают разнузданное. «Казачий воровско-разбойнический и бродяжнический мир играл именно эту роль совокупителя и соединителя частных общинных бунтов и при Стеньке Разине и Пугачеве». Без разбойничьих узлов всякое восстание, всякий бунт — лишь частность, которой не хватает простора. Разбойник высвобождает свободу развязывания (разнуздывания) и связывания, свободу приключений и отключений. Уйти от кого угодно — с кем угодно сбродиться. Разбойничий узел никогда не затягивается, он подвижен. Разбойник не бывает один, он — в шайке, он — это «они», множество нахлестов подвижного узла. Разбойники — проходимцы, разбойники — загуляйцы. Разбойные шайки — это сбродные дружины, это схождение брожений. Разбойники — это брожение: брожение в голове (беспокойство), брожение в теле («лишняя» отвага, удаль), брожение в шайке (собираются, разбегаются, просятся в холопы, ставят своего царя), брожение по земле, над землей и под землей — брожение самой земли.

4. Разбойники — недоволы. Они не устроены, и ничто их не устраивает. Недоволы от удали, а не от недостатка довольства. Поэтому разбойник разбойничает до конца. Или лучше сказать: разбойник разбойничает до бесконечности. Хорошим является простор, который простирается до бесконечности. У хорошего разбойника все подлежит разбою, в том числе и сами устоявшиеся формы и пространства разбоя. Поэтому разбойники — придумщики, изобретатели, так как только в придумке и изобретении появляется то, чего еще не было и нет. Недоволы изобретают, но никогда не обретают.

5. Разбойники не работают. «Работай черт, а не я!». Разбиение и вызволение ничьей земли (тела, движения) не производится трудом. Разбойники не работают, разбойники взламывают. Взлом не признает назначения земли (тела, движения), назначения, в соответствии с которым она используется и приносит определенный плод. Разбойники ломают межевые столбы и делают поверхность (земли, тела) несоразмерной себе; разбойники дырявят землю и живут под ее поверхностью (в щелях, ямах, норах); разбойники покидают поверхность и закрепляются над ней — на ветках деревьев, на кустах, на стеблях травы (как страшные плоды, как ночные птицы, как клещи), пробрасывая над землей веревочные мостики, протягивая сети и паутины. Взлом поверхности: прыжок несоразмерности (снос межевых столбов, убийство землемеров), продырявливание (и продыряливание внутри продырявлявания), надстраивание (и надстраивание над надстраиванием). Взлом не паразитирует на том, что есть, на продуктах труда, не является тем, что просто отрицает труд и присваивает его продукт. Напротив, труд является замедлением и даже остановкой взлома, он всегда осуществляется в уже взломанных пространствах, отказываясь от постановки границ этих пространств под вопрос — от разбоя. Труд — это отказ от разбоя, а не наоборот. Труд — это блокировка и невозможность разбоя, тогда как только разбой делает возможным труд (как анти-разбой, оседлость, остановка, будни). Разбойники не работают, но заботятся о труде через разбой. Труд спасается через разбой, а не через передышку или ускорение. Потрудился? Теперь поразбойничай! Взламывающие вопросы разбоя к труду: каким ты можешь быть? можешь ли ты не быть? Взломанный труд, взламывающий труд — это почти разбой.

Взломанная земля становится опасной зоной, она приходит в движение и брожение разбоя.

6. Разбойник живет этической, а не моральной жизнью — не так, как должно, а так, как можно. Открытие того, как можно жить, требует испытания, эксперимента и чистого интереса — удали.

7. Разбойник живет грядущим, так как ничто из бывшего или уже существующего не устраивает его буйную голову и беспокойное сердце. Грядущее является тем, что высвобождается в разбиваемом разбойником. Грядущее действует через разбойников, грядущее само разбойничает. В этом смысле разбойник вновь связывает, образует узлы. Без разбойничьего узла грядущее закрыто, и есть только будущее, присвоенное продолжающимся в нем настоящим и прошлым (такова связь времен). Когда налицо то, что «связь времен порвалась», нужно искать разбойничью шайку, осуществляющую этот разбой времени — и присоединяться к ней, потому что связь времен рвется посредством движущегося узла грядущего.

8. Разбойничье движение стихийно. Стихия — шумящее грозовое облако необобщаемых фрагментов (букв и цифр); подвижная основа, дно, ничья земля — ничьи элементы. Разбойничье движение внушает ужас именно потому, что оно стихийно, то есть нет того, чему или кому оно было бы подконтрольно: никто не знает, когда оно начнется, как будет протекать, как, чем и когда закончится — и того, будет ли разбивка стихийного движения следовать логике начала, середины и конца. В любой момент начинается, в любой момент заканчивается (или наоборот). И никто, кроме разбойника, не знает, что делать с ничьим движением, потому что только разбойник не стремится его или его результаты присвоить. Разбойник — стихийный друг стихии, он пристрастен и хранит верность той или иной стихии — и в ее разрушительном действии, и в ее созидании. Стихия предполагает праздность (не как передышку между рабочими буднями, а как разбой времени). Праздность — это одно из имен стихии. Стихийное бедствие? Да. Но и стихийный праздник.

9. Разбойник живет страстями, в нем нет трезвости помимо трезвости разбоя, оглядки на безоглядность. Только в страсти достижимо полное самоотречение, только в ней возможна «мощь без усилия». Аскеза разбойника — это не отказ от страстей, но доведение страсти до бесконечности, страсть к бесконечности. Верность страсти — такова аскеза разбойника. Разбойничья страсть двоится: она разрушает, она созидает. Разрушает, что есть, созидает то, чего нет. Это тоже узел, в котором один конец нахлестывается на другой и лишь вместе они удерживаются как страсть. Без разрушения не создается то, чего нет (страсть угасает); без воображения того, чего нет, незачем разрушать то, что есть (страсть угасает). Два конца разбойничьей страсти связываются в дикий узел воображения. Воображение питает страсть и связывает два ее конца.

10. Разбойник живет воображением, разбойничает воображением, разбойничает воображение. Любое воображение разбойно. Любой разбой — воображение. Воображение без разбоя — это воспоминание. Воображение без разбоя холопствует готовым образам (пусть даже эти готовые образы — образы разбоя). Разбой без воображения — это грабеж или голое насилие господства. Разбойник разбойничает лишь потому, что воображает невообразимое (ничье тело, ничье движение, ничью землю). Вообразимое, воображаемое без изобретения, существует лишь в порядках собственности, разбить которые можно через разбой. Невообразимое в воображении: ничья земля не обрезана и не образована, у неё нет образа, нет правильной формы, нет представительства. Разбойники не представляют ничью землю, они производят её и удерживают. Для этого требуются: взлом, разбиение, узлы.

Одним из главных врагов разбойника становится «воображаемый разбойник» (образцом которого всегда выступает пойманный разбойник, разбойник пойманный в образ). «Воображаемый разбойник» является продуктом воображения без разбоя, продуктом чистого осуждения. Такой разбойник встречается в государственных законах, в тюрьмах, на эшафоте. «Воображаемый разбойник» появляется на этих театральных подмостках как персонаж, роль которого сведена к доказательству невозможности разбиения порядков собственности, правосудия и повиновения, — как опасная, но тщетная угроза. «Воображаемый разбойник» говорит не своим голосом, а голосом судьи: «ничьей земли не существует, посмотрите на меня! ничьей земли не существует, поэтому даже попытка ее вообразить — преступление, посмотрите на меня! я вообразил, что мое тело — ничье, и вот, посмотрите на меня! я вообразил, что мое движение — ничье, и вот, посмотрите на меня! я осужден за этот разбой!» Очевидно, что «воображаемому разбойнику» (и его создателям) не хватает как разбоя, так и воображения. Поэтому разбой воображения не имеет образа — он его не лишен, он его разбойничает. Поэтому у разбойника нет лица, нет имени и отчества, нет отечества и гражданства. И чистый разбой воображения настолько далек от «воображаемого разбойника», что о нем даже нельзя сказать, что это разбой (неясно, что, как и зачем он разбивает). Он вызывает лишь ужас или удивление (или немое оцепенение, которое находится в промежутке).

«Воображаемый разбойник» — это инструмент не разбоя, а грабежа; с помощью этого инструмента осуществляется благое законное насилие.

Итак, образ «воображаемого разбойника» — это не разбойник, а грабитель, который грабит и разбой (из него изымается и присваивается только насилие, но не воображение), и воображение (из него изымается и присваивается только образ, а не разбой). Именно этот грабитель — с одной стороны, воображаемый, с другой — реально действующий — разбивается в разбое воображения первым.

Разбой воображения обращен на все, что мы знаем о воображении, на все, что мы знаем о разбое — доводя и воображение, и разбой до их пределов: до невообразимого, которое можно лишь вообразить, до связывания, которое достижимо лишь через разбой. А так как разбой — это всегда коллектив и схождение брожений, разбой вообр(а/о)жения доводит и саму общительность до предела — до чистой анархии.

Воображение — это наиболее чистая форма разбоя, так как в ней разбой может обойтись без насилия над телами, над движением, над землей, разбивая только готовые образы, готовые формы воображения. И разбой — наиболее чистая форма воображения, так как в разбое воображение обходится без образа — разбивает. Анархия же — наиболее чистая форма разбоя воображения, чистое сообщничество разбоя и воображения.

0001. Прочитал этот текст? Потрудился? Теперь поразбойничай!

Текст, иллюстрации:  anonymous

Похожие отходы:

Михаил Куртов «Как соединять разделенное так, чтобы это держалось?»

Евгений Кучинов, Иван Спицын «Лесной пожар: анархитектура технических пейзажей»

Иван Спицын «Жизнь между коммуной и одиночной камерой»

Евгений Кучинов «Фрагменты анархо-биокосмистов»