Кризис текстуального террора: «НЕМЫСЛИМОЕ»

Бог сказал:

возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака;

и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор,

о которой Я скажу тебе.

Быт. 22:2

I

На заре всемирной истории террора было Слово и Слово было Бог. Что, впрочем, означает, что именно его, Бога, господствующее означающее задало денотативное сообщение и ту природу вещей, что подняла руку Авраама на сына обетования.

С. Кьеркегор в своей книге, посвященной этому эпизоду, четырежды воссоздает сцену предшествовавшую жертвоприношению, требованию господа. Сцена эта, подобно шматку реального, не могла быть постигнута Кьеркегором, но всякий раз возвращалась на то же самое место.

Для нас с вами, как и для Кьеркегора, детоубийство кажется чем-то немыслимым, подобно тому, как немыслимо для нас то, что руководит пилотом-смертником 11 сентября или Амеди Кулибали в еврейском супермаркете. Однако, самое удивительное и самое немыслимое, что руководит ими то же самое, что и учителем, обучающим ваших детей, что руководит президентом, управляющим  страной, работником МакДональдза, кем угодно, в конце концов, мной и вами. Но как же так вышло?

Каждый помнит еще с пеленок, что Аристотель определил человека как животное политическое. Однако, тезис этот нужно еще конкретизировать согласно современным реалиям. Человек — это животное на уровне качественно собранной машины, высокоорганизованного автомата: вдох-выдох, потребление-испражнение, циркуляция крови, рефлексы условные и безусловные и так далее. Человек — это политическое на уровне программного обеспечения, символической надстройки, коммуникативности, языка, интерфейса. Разумеется, у нас нет никакого основания строго различать эти два уровня, так как они все-таки являются взаимодетерминирующими. Именно поэтому все выше сказанное весьма условно и носит характер не различия, а различения, тем более, что, как говорит Р. Барт, язык вовсе не относится к области надстройки, он странным образом не только позволяет что-то описывать, но и заставляет нечто случаться. Как без животного нет политического, так без политического нет человека, который мог бы эту животность обозначить.

Можно ли в таком случае говорить, что намерение Авраама или действия Кулибали — это всего лишь некий системный вирус, некий программный сбой, или же это неизбежное следствие функционирования символического порядка? Чтобы выяснить это, нам нужно провести еще одно различение, а именно различение языка, как системы знаков, и речи, как свободного их комбинирования. Однако прежде всего нам нужно уяснить, что свобода (свобода комбинирования знаков) — это весьма условная, это рабская, подчиненная свобода. Потому как не субъект высказывания структурирует  речь, но скорее сам язык определяет его дискурс.

Мы, скажем, отличаем гопника от хипстера, коммуниста от капиталиста не только по внешней атрибутике, которая сама по себе призвана лишь артикулировать их дискурс, но скорее по некоему господствующему означающему, которое ретроактивно определяет идиолект, что высказывается посредством этих субъектов. Что же такое субъект идеологии, как не носитель отдельной ткани языка, определенного его словаря, — идиолекта? И, если мы отвечаем утвердительно на этот риторический в сущности вопрос, то в каком-то смысле можно утверждать, что любой индивид поли-субъектен. Задумайтесь, что объединяет: одержимого дьяволом, оборотня, супергероя, шизофреника и агента, работающего под прикрытием? В отличие от субъекта наивного, целостного,  тождественного самому себе, они вынуждены вести двойную, а то и тройную жизнь.

Вернемся к Р. Барту, который как-то сказал, что любое сообщение может быть прочитано по-разному разными субъектами, которые без труда могут уживаться в одном индивиде.

Обратимся за примером к Голливуду: в фильме Грегора Джордана «Немыслимое», увидевшем свет в 2009 году, террорист Юсуф устанавливает три ядерные бомбы в трех городах Америки, сердце капиталистической идеологии, и отправляет властям видео, доказывающее это. Позже Юсуф делает предложение: либо Америка выводят все войска из Ирака и больше никогда не терроризирует ни одно государство своей идеологией, либо Америку ждет ядерная катастрофа.

pop-philosophy немыслимое 1

Картина начинается с колебания террориста: когда он пытается высказать требования от имени гражданина Америки — он не может найти в себе силы. Ему сложно произнести то немыслимое для Янгера, что хочет сказать Юсуф. И только ухватившись за господствующее означающее Аллаха, Юсуф безапелляционно высказывает свои требования. После чего Юсуф добровольно сдается властям, прекрасно осознавая, каким мучениям и пыткам будет он подвергнут.

Специальный агент Броуди делает ту же самую ошибку, что и Янгер, когда при допросе начинает апеллировать к традиционным ценностям западноевропейской капиталистической идеологии, наивно полагая, что где-то за идиолектом террориста скрывается идиолект, который он способен разделить с ближним. Где-то за Юсуфом должен прятаться Стивен Янгер.

pop-philosophy немыслимое 2

Броуди: М-р Янгер, я специальный агент Броуди, ФБР. Все, что с Вами тут происходит незаконно. Я вытащу Вас отсюда и мы сможем сесть и поговорить.

Юсуф: Думаю Вы понимаете, что это вполне законно и даже необходимо.

Броуди: Необходимо?

Юсуф: …в борьбе с террором.

Броуди: М-р Янгер, я хочу задать Вам несколько вопросов о Вашей жене Джихан и Ваших детях.

Юсуф: Что вы хотите знать?

Броуди: Вы наверное очень переживаете из-за ее ухода?

Юсуф: Не переживаю. Я принял свою судьбу, а Вам стоит принять Вашу.

Броуди: Зачем вам все это, м-р Янгер..?

Юсуф: Юсуф, я — Юсуф.

Тело террориста — это поле идеологической войны. Тело Юсуфа подвергается немыслимым пыткам с целью уничтожить, подавить, изгнать вражеский исламистский идиолект. Другой, не менее радикальный, пример мы можем найти в лице Амеди Кулибали. Гражданин Франции, который присягнул на верность ИГИЛу и устроил бойню в еврейском супермаркете…

Однако постойте, но почему в супермаркете?

Возможно потому, что этот супермаркет сталкивает лбами четыре идеологии. Давайте посмотрим как это происходит:

pop-philosophy четверица кулибали

Итак, супермаркет как символ потребления обозначает присутствие капитализма; но супермаркет еврейский и посетители его — евреи, что обозначает присутствие иудаизма; сам теракт несет с собой человеческую смерть, посягая на основы западноевропейских ценностей, что определяются христианской традицией, коренящейся на иудаизме; и радикальный ислам, который упорядочивает все согласно небесному произволу и требованию времени, требованию отобрать у еврея право на денотат, утверждая войну, что, по-гераклитовски, мать всех вещей.

Мне не известно, читал ли Кулибали Мартина Хайдеггера, который, кстати говоря, тоже не был чужд идеологической неопределенности, будучи вынужденным вступить в национал-социалистическую партию, но уже тот факт, что четверица Кулибали чрезвычайно напоминает нам четверицу М. Хайдеггера, наводит на некоторые подозрения…

pop-philosophy четверица хайдеггера

Впрочем и сам Хайдеггер тот еще текстуальный террорист. Хайдеггеровский миф Die Geschichte des Seyns и вся его фундаментальная онтология имеют весьма весомую претензию на звание интеллектуальной идеологии со своим языком и фюсисом. Идеология эта имеет и сегодня своих фанатичных, зачастую и вовсе безумных, последователей. Однако не будем заострять внимание на этом компаративном анализе, оставим это для «рен тв». Возвращаясь к фильму немыслимое, нужно отметить, что террорист Юсуф сдается властям именно в супермаркете, в этом доме капиталистического бытия.

Сколь не была бы безумна идеология, которой мы причастились, нам необходимо разделить ее с другим, пусть даже ценой собственной свободы. Это суть проблематическое функции Сверх-Я. Жак Лакан определил Сверх-Я как закон, лишенный смысла, однако опирается он лишь на язык. Необходимость такого закона заключается в его смыслообразующей функции, то есть символическое, идеологическое играют роль означивания дискурса.

Но между строк заметим, что с одной стороны, наш дискурс определяется случайным означающим, которое лишь задним числом себя оправдывает; с другой же стороны, ровно как не выбираем мы родителей или родину, идеология дается нам с необходимостью. Так случайные истины становится для нас законом.

Поглощая тот или иной текстуальный сэндвич в новостях, на рекламных баннерах или же в супермаркете, мы всякий раз рискуем инфицировать себя идеологическими паразитами — коннотатарами. Не ровен час подхватить какую-нибудь идеологию. Эти системные вирусы постепенно проникают под кожу нашей субъективности, пока не пошатнется незыблемость наших истин. Таков процесс верификации идеологии, через коннотации завоевать право на производство подлинного смысла, денотата. Но разве сам денотат не является системным вирусом?

Дело в том, что в отличие от идеологически ангажированных коннотативных сообщений, денотативные лишь играют функцию истины, буквального значения, аутентичного кода. Важным выводом Р. Барта в различении денотации и коннотации стала формула «денотация — это последняя из коннотаций». По той же причине у Ж. Лакана означающее не просто доминирует над означаемым, но и полностью его поглощает.

Например слово «свобода», которое имеет огромное количество коннотаций, но как правило оно выдается за главную характеристику денотата. На любой войне смерть и рабство торжествуют во имя жизни и свободы. На любом из полюсов подлинная свобода — это неосознанное рабство, ибо означаемое свободы не более чем функция означающей цепочки.

pop-philosophy немыслимое 6

В фильме «Немыслимое» тело террориста, подобно телу у Лакана, является чем-то глубоко вовлеченным в означаемое — оно является полем идеологической борьбы, каждая из сторон пытается отвоевать свою истину у этого тела, посредством этого тела, означающая цепочка в буквальном смысле его расчленяет, кастрирует его, бьет током. Юсуф же хочет сорвать вуаль означаемого в своем влечении к смерти, ибо возвращение субъекта к реальному объекту возможно только таким путем, путем отказа от означаемого.

pop-philosophy немыслимое 7

II

Террор, с его необузданным влечением к смерти, помимо насильственного навязывания господствующего означающего, также выступает в качестве критики капиталистической идеологии, а помимо этого христианской и иудейской традиции в их купленности и рабском лизоблюдстве по отношению к капитализму. Претендуя на натурализм, господствующая идеология предустанавливает систему стереотипных взглядов на мир. Все, что не способно вписаться в эту систему, угрожает целостности идеологии и воспринимается ей не просто как чужеродный элемент, но как вражеский объект, что иллюстрируют слова Юсуфа:

pop-philosophy немыслимое 4

«Я люблю свою страну, а вам насрать на нее, я люблю свою религию, а вам плевать на нее. Просто запомни, я здесь, потому что хочу быть здесь. Я позволил себя схватить, потому что я так захотел, я захотел встретиться со своими врагами лицом к лицу. Вы называете меня варваром, а вы кто? Хотите, чтобы я рыдал над полусотней людишек? Да вы убиваете столько каждый день! Каково это, Броуди? Дело не во мне, дело в вас! Каково это? У вас нет власти, нет! Вы не дети Господа, вы — чума! Вы паразиты! Вы как опухоль!»

Подобные слова мы могли услышать и в видеообращении Амеди Кулибали:

«То, что мы делаем — это законно, потому что так надо. Это вы террористы, это вы убиваете гражданских людей, почему? Я защищаю права своих людей. Я солдат ИГИЛ с самого начала и буду бороться до конца».

Подобное положение дел весьма затрудняет аналитику событий, обреченных стать историческими, особенно если мы имеем дело с вооруженным столкновением двух разных идеологий, ведь историю, как известно, пишут победители:

pop-philosophy немыслимое 3

Эйч: Нет никакого Эйча и Янгера, есть лишь победа и поражение. Победитель получает моральное превосходство, поскольку он пишет историю, а проигравший — просто проигрывает. Единственный просчет в твоем плане — это я. Я вырву твои глаза, мать твою, но ты не уничтожишь мой родной дом. Любой человек, даже сильный, обманывает себя в чем-то, я найду твой обман и сломаю тебя.

Юсуф: И станешь героем.

Эйч, являясь специфическим персонажем, призванным  в качестве палача Юсуфа, выступает в данном случае вполне последовательным гегельянцем.

Сложно представить как бы выглядела история XX века (впрочем не только XX), если бы денотативное сообщение исторического процесса было прописано фашисткой идеологией, ведь это сообщение имело бы статус истины в последней инстанции. Аналитика же событий, происходящих сегодня, скажем, в Крыму или на Донбассе, — та аналитика, которую мы имеем, не обладая возможностью пребывать в центре событий, — подобна коту Шредингера. Война в суперпозиции. Каждый отдельный ее элемент в равной степени герой и террорист, для одних немыслимо, что кто-то назовет героями братьев Куаши, для иных карикатура на пророка является террористическим актом, поражающим сердца целых народов. За плечами текстуальных снарядов типа: «я Мариуполь», «я Волноваха», «я Шарли-Кулибали», «я фрагмент автобуса», «я Немцов» — стоит своя диалектика господства идеологии и утопичного желание не быть ее рабом.

События произошедшие в редакции журнала «Шарли Эбдо» обнажают кризис капиталистической идеологии и ее основного инструментария — текстуального террора. Террор этот застает нас врасплох, всякий раз, как открываем мы свои глаза, уши, рты, сердца со всеми  своими манифестациями, флаерами, брендами в еде и одежде и так далее. Сам субъект становится орудием текстуального террора, конституированным Другим, где Другой не просто объект причина желания, но объект брендированный.

Взгляни мы на текстуальное тело города – и мы увидим тело шизофреника, сплошные органы без тела – поле войны, текстуальной войны шизофренических идиолектов. Порой эти органы заходят настолько далеко, что обычная карикатура сталкивает лбами два взаимоисключающих денотативных сообщения. По существу исламистский террорист тот же самый абстрактный «меседж», он всецело голос идеологии и ее орудие, ровно как и ответ со стороны запада очередным текстуальным снарядом «я Шарли».

Подобно слову «свобода», слово «террор» является таким же плавающим означающим, которое всегда ретроактивно пришивается к той или иной идеологии. Для западно-капиталистической идеологии террор подобен лакановскому объекту (Ф), объекту воображаемой идентификации Реального, влечения к смерти, чистейшего неразбадяженного наслаждения. Борьба с таким «воображаемым» террором оправдывает любые средства, любой террор.

В своей ленте Грегор Джордан переворачивает картину, наделяя монструозностью (Ф) не столько террориста, сколько его палача Эйча, этого предположительно наслаждающегося субъекта, который сам является продуктом системы обязавшей его во имя Большого Другого Американской демократии, во имя «свободы» дойти вплоть до детоубийства. Чем не Авраам? — ведь он занес нож. Два взаимоисключающих монструозных субъекта идеологии встают перед немыслимым выбором, принести ли в жертву дитя обетования. И там где террорист Юсуф сдается перед невозможностью выбора, Эйч заносит свой нож, во имя подлинного террора.

pop-philosophy немыслимое 5

Послесловие автора

Текст, что промелькнул перед вашими глазами, является своего рода попыткой дать слово внутренней идеологии автора, вашего покорного слуги (здесь я намеренно держу в уме гегелевскую диалектику раба и господина, заведомо ставя себя в достаточно выгодное положение раба, носителя знания, которое, говоря словами Лакана, господин похищает, отбирает, изымает у рабского состояния его знания). Знание автора, его желание — в цепких руках читателя, ибо желание, как научил нас Ж. Лакан, — это всегда желание Другого. Именно поэтому, говоря о внутренней идеологии автора, я также подразумеваю осознанную или неосознанную идеологическую ангажированность читателя. Сам текст написан (хотя здесь, по эту сторону текстуального производства/потребления, только пишется) в результате диахронической войны Раба и Господина на двух фронтах: первый фронт открыт автором самим актом его высказывания, где текст структурируется не без помощи маркетинговых приемов, нацеленных на получение «признания» со стороны основного «инвестора» в лице Большого Другого; второй же фронт (будет) открыт, как это водится, с безнадежным опозданием непосредственным появлением разлюбезного читателя, который, включая автора в иные перспективы, отчуждает его и переизобретает в своего Другого, надеясь получить и долю своего признания. Итак, речь идет о со-авторстве, ибо ваш покорный слуга, ровно как и вы сами, говоря словами Кожева, предпочел рабство смерти и потому, сохранив жизнь, живет жизнью Раба. Однако позиция, о которой идет речь суть установка прописанная в субъекте по умолчанию, поскольку он уже является субъектом желания, где желание сводится в конечном счете к желанию признания.

Буквари:

  1. С.Кьеркегор. Страх и трепет.
  2. Р.Барт. Основы семиологии.
  3. Р.Барт. Риторика образа.
  4. Ж.Лакан. Семинары. Книга 1. Работы Фрейда по технике психоанализа.
  5. Ж.Лакан. Семинары. Книга 17. Изнанка психоанализа.
  6. Ж.Лакан. Семинары. Книга 20. Еще.
  7. А.Кожев. Введение в чтение Гегеля.
  8. М.Бланшо. Литература и право на смерть.
  9. М.Хайдеггер. Вещь.

Текст, голос, тело, иллюстрации: Максим Чиров