Изобретая будущее с Ником Срничеком

В 2015 году в издательстве Verso, которое позиционирует себя как «наиболее независимое и радикальное в англоговорящем мире», вышла книга Ника Срничека и Алекса Уильямса «Изобретая будущее: посткапитализм и мир-без-работы».  В центре книги утверждение и вопрос: неолиберализм, несмотря на аскетизм, нестандартные формы занятости и задействование всех человеческих и технических ресурсов, не работает; но есть ли что-то вне неолиберализма и капитализма? Насколько вообще необходим человеческий труд? В критический прицел попадает трудовая этика, претендующая на естественность и неизбывность и финализирующая существующую форму экономических отношений и ее материально-технические основания. Общая формула трудовой этики: вознаграждение привязано к труду (и, в конечном счете, к страданию). Несмотря на то, что современное общество модифицировало эту формулу, сделав работу главным средством самореализации, за последнюю работнику (каковыми являются все) приходится расплачиваться неврозом и объективацией в качестве участника конкурентной борьбы, вне которой человек себя просто не мыслит. Но не пора ли вообразить Новый Мир?

О дерьмоработах и мире-без-работы, о посткапиталистической технике и спекулятивном реализме, о параличе воображения, политическом насилии, автоматизации и планах на будущее мы поговорили с Ником Срничеком (Nick Srnicek), любезно согласившимся ответить на вопросы PPh | Pop-Philosophy!

pop-philosophy.net srnicek 1

Ник, прежде всего, спасибо вам за согласие ответить на наши PPh-вопросы!

Nick, firstly let me thank you for your willingness to answer the PPh-questions!

Вам спасибо за то, что задаете их мне!

Thank you for interviewing me!

Вы написали «Изобретая будущее» вдвоем с Алексом Уильямсом. Что для вас означает соавторство? Как бы выглядела эта книга, если бы вы писали ее поодиночке? Была бы она возможной без этого соавторства?

You have written «Inventing the future» together with Alex Williams. What does co-authorship mean for you? If you had written it singly how it would have been? Would it be possible without this co-authorship?

Это была бы совершенно другая книга, напиши я ее в одиночку. В основе книги главной движущей силой было многолетнее общение между мной и Алексом, а также совместная работа за пределами того, что удалось реализовать. Наши дебаты всегда подталкивались некоторым прагматизмом, позволявшим отбросить любой априорный догматизм относительно того, как должна быть осуществлена политическая трансформация. В качестве основания мы всегда попытались принять в расчет текущую ситуацию, со всеми ее ограничениями и возможностями.

It would have been a very different book if I had written it alone. A major driver behind the book was the conversations Alex and I had for years, and the close working out of what could be done. These debates were always driven by a certain pragmatism that rejected any a priori dogmatism about how political transformation was to be done. We’ve tried to take the current conjuncture into account, with all its limits and potentials, and to build upon that.

Существует ли в вашем соавторстве некий аналог разделения труда?

Is there something like the division of labour in your co-authorship?

Грубо говоря, работа Алекса фокусируется на гегемонии и власти, тогда как я занимаюсь технологией и экономикой. Эти области обусловлены нашими PhD и обыграны в книге, хотя, в конечном счете, каждое предложение является плодом совместных усилий.

Broadly speaking, Alex’s work focuses on hegemony and power, while my work focuses on technology and economics. Those areas stem from our PhDs, and played into the book, even though every sentence was ultimately a collaborative effort.

Вы пишете, с одной стороны, о сегодняшнем параличе или даже отсутствии воображения, а с другой – о необходимости снова взломать будущее, переоткрыть его и заново сконструировать. Таким образом, возможность будущего связывается с воображением: если мы не оживим его, нас ожидает лишь «медленное дробление, движущееся к примитивизму, бесконечному кризису и планетарному экологическому коллапсу». Не слишком ли много доверия воображению? К тому же девиз о раскрепощении воображения можно встретить сегодня, скажем, в офисах крупных компаний, которые рады использовать его для увеличения прибыли. Я к тому, что сам капитализм насквозь пронизан Воображаемым, которое, несмотря на свой возможный паралич, все же работает.

On the one hand, you write about today’s paralysis or even lack of imaginary, and on the other hand – about a need to crack open the future once again and to reopen it and construct anew. Thus, a possibility of the future is associated with the imagination: if we don’t revitalize the imagination, we will have only «a slow fragmentation towards primitivism, perpetual crisis, and planetary ecological collapse». Isn’t it too much credibility to the imagination? In addition, the motto of the emancipation of the imagination can be seen today, for example, in the offices of large companies, who are happy to use it to increase profits. I mean that capitalism itself is thoroughly permeated by The Imaginary, which, despite its possible paralysis, still works.

Просто воображать будущее – этого никогда не будет достаточно для того, что перенести нас в будущее. Но это ключевой пункт, который по большому счету исчез за последние десятилетия у левых. В значительной степени это произошло из-за изменений в материальных условиях – из-за, в широком смысле, бессилия и поражения левых. Но в то же время мы имеем стремительно изменяющийся технологический мир, который производит потенциал новых перспектив. Капитализм, когда он задействует воображение, попросту оживляет его внутри логики накопления. Капитализм говорит: можно вообразить что угодно, но лишь в пределах, где у нас сохраняется товарное производство, погоня за наживой, свободный рынок и наемный труд! Вы видите этот же шаблон и в отношении гендера – тип узколобой научной фантастики, в которой мы воображаем инопланетные цивилизации и кибер-трансформации, описывает все те же семейные отношения  с традиционными гендерными ролями.

Simply imaging the future will never be sufficient to get us to the future. But it’s a key step which has largely disappeared from the left in recent decades. This is in large part because of the changes in material conditions – the weakness and defeat of the left, broadly speaking. But at the same time, we do have a rapidly changing technological world that generates the potential for new futures. Capitalism, when it deploys imagination, simply recuperates it within the logic of accumulation. All things are imaginable, says capitalism, just so long as we still have commodity production, profit-seeking, market exchange, and wage labour! You see a similar pattern with respect to gender as well – the sort of parochial science fiction in which we imagine alien civilizations and cyborg transformations, but with family relations still bound to traditional gender roles.

pop-philosophy.net srnicek work 2

Хорошо. Одно из препятствий для воображения – это, по вашему, трудовая этика. Когда и почему она изжила себя?

Ok. One of obstacles for imagination, in your opinion, is the work ethic. When and why has it exhausted itself?

Трудовая этика, к несчастью, еще не изжила себя. Во всяком случае, она все в большей степени доминирует, в частности, в наших гипер-индивидуализированных обществах. Она создает для людей определенный смысл: сосредоточение на карьере и определение себя через успех на рабочем месте, когда это и есть наиболее широко распространенная мера успеха. Итак, проблема, которая стоит перед проектом пост-работы, заключается в том, что люди тесно привязывают свою идентичность к труду – будь то в форме конкретной работы, которой они заняты, или же в форме основного требования: каждый должен работать (на другого). Но этот акцент на труде идет вразрез с изменениями, которые претерпевает сам капитализм – а именно, общей неспособностью создать достаточное количество рабочих мест, тем более не говоря о достаточно хороших рабочих местах. Таким образом, труд остается доминирующим идеалом – как раз тогда, когда его возможность сворачивается. Это то противоречие, которое проект пост-работы должен будет усилить, чтобы трансформировать сам здравый смысл.

The work ethic, unfortunately, hasn’t exhausted itself yet. If anything, it’s increasingly dominant, particularly in our hyper-individualistic societies. It makes a certain sense for people to focus on careers and defining themselves through success at the workplace, when it is the most widely accepted metric of success. So the problem that a post-work project faces is that people tie their identity so closely to work – whether in the form of their specific job, or in the form of a general demand that one must work (for another). But this emphasis on work is at odds with the changes capitalism is undergoing – namely, a general inability for it to generate enough jobs, let alone enough good jobs. So work remains a dominant ideal, even as its possibility disappears. This is one contradiction that a post-work project will need to leverage to transform common sense.

Да, да, да. Я как раз и имел в виду то, что трудовая этика, несмотря на широту и глубину распространения, обнажает существенный парадокс современного капитализма. Не здесь ли ядро феномена бесполезных работ, описанных Дэвидом Гребером?

Yes, yes, yes. This is what I meant. The work ethic, despite the breadth and depth of its spread, exposes a significant paradox of modern capitalism. Is this where a core of the phenomenon of bullshit jobs, described by David Graeber?

Термин «дерьморабота» великолепен, хотя я думаю, что анализ Гребера менее полезен. Он имеет в виду то, что массивное множество специальностей может быть легко устранено без каких либо существенных потрясений в обществе. Речь идет о загруженности работой, которая нам, как исполнителям, кажется бессмысленной, и которую мы обычно попросту ненавидим выполнять. По его мнению, тот факт, что столь многие из нас заняты на подобной бесполезной работе, является результатом какой-то гнусной теории заговора – правящие классы не хотят позволить людям иметь свободное время из-за страха перед тем, к чему это может привести. И, как он отмечает, но слишком бегло, это идет вразрез с самим основанием капитализма – зачем вам нанимать работников, которые вам в действительности не нужны? Проблема в том, что вместо системного анализа капитализма, он оставляет нас с конспирологией. Я думаю, что более последовательный ответ состоит в том, что капитализм ищет прибыль везде, где может ее найти, и в подавляющем большинстве этих бесполезных работ фирмы в состоянии извлечь для себя прибыль. Не имеет значения, что работники не понимают своей роли в большой генерирующей прибыль фирме, или их обязанности кажутся им отвратительными и бессмысленными. Если работник может быть использован таким образом, чтобы фирма получила прибыль, капитализм сделает это. И это сердцевина того, почему у нас так много рабочих мест – это не какой-то скрытый контроль со стороны правящих классов, а попросту структурные императивы капиталистической системы. Проблема, с которой мы сталкиваемся сегодня, в том, что рентабельные средства, позволяющие дать рабочим хорошую работу – или просто любую работу – по нарастающей исчезают.

The term ‘bullshit jobs’ is great, though I think Graeber’s analysis of it is less useful. He’s referring to the sense that a massive set of jobs could easily be eliminated without society suffering in any significant way. These are all the tasks that appear meaningless to us as workers, and which we typically hate to do. For him, the fact that so many of us have bullshit jobs is the result of some nefarious conspiracy theory – the ruling classes are unwilling to let people have free time out of fear of what it might lead to. And as he notes, but too quickly glides past, it runs counter to the very basis of capitalism – why would you hire workers that you didn’t need? The problem is that instead of a systemic analysis of capitalism, he leaves us with conspiracy theorising. I think the more coherent answer is that capitalism seeks after profits wherever it can find them, and that in the vast majority of these bullshit jobs, firms are able to siphon off a profit for themselves. It doesn’t matter if workers have no understanding of their role in a larger profit-generating firm, or if the tasks are utterly detestable and meaningless to them. If workers can be employed in such a way as to produce a profit for a firm, then capitalism will do it. And that’s the heart of why we have so many jobs – not some hidden control by the ruling classes, but simply the structural imperatives of the capitalist system. The problem we face today is that the profitable means to give workers good jobs – or even any jobs – are increasingly disappearing.

pop-philosophy.net srnicek 2

Как вы определяете труд и какой смысл вкладываете в приставку «пост-»?

How do you define work and what sense do you put in a prefix «post -»?

Работа, как мы используем этот термин, это сокращенное обозначение наемного труда. Поэтому более точным названием проекта было бы мир-после-наемного-труда – но это не так отскакивает от зубов как пост-работа. Подчеркну: для нас противоположностью работы будет не праздность (хотя и у этого есть свои достоинства!), но, скорее, неотчужденный труд – т.е. усилия, направленные на решение задач, которые мы свободно выбираем, а не которые налагаются на нас необходимостью продавать свою рабочую силу. Мир-после-работы – это, таким образом, не мир бесцельных индивидов, но, скорее, мир самоопределяющегося действия.

Work, as we use it, is short-hand for wage labour. A more accurate description of the project would therefore be a post-wage-labour world – but this doesn’t quite roll off the tongue in the same way as post-work. Notably, the opposite of work for us is not idleness (though this has its virtues as well!), but rather unalienated work – i.e. effort towards tasks which are freely chosen, rather than imposed upon by the necessity of selling one’s labour-power. A post-work world is therefore not one of aimless individuals, but rather self-determined action.

Спрашивая о смысле приставки «пост-», я имел в виду Лиотара, который считал, что приставка «пост-» в термине «постмодерн» не означает того, что приходит после модерна, но указывает на то, что уже работает внутри модерна, но может быть замечено лишь с определенного угла зрения… Так ли это в случае с пост-работой?

Asking about the meaning of the prefix «post-», I was referring to Lyotard, who believed that the «post-» prefix in the «postmodern» term does not mean what comes after modernity, but points out that is already working inside a modernity, but can be seen only from the certain point of view… Is it so in the case of the post-work?

Действительно, этот аспект может быть включен в «пост-» пост-работы. Это один из наших базовых аргументов – что условия для пост-рабочего мира уже сегодня появляются в нашей экономике.

Indeed, that aspect could be included in the ‘post’ of post-work. It’s one of our basic arguments – that the conditions for a post-work world are already emerging in our economies today.

Останется ли человек-без-труда человеком? Какие изменения в будущем без работы произойдут в субъекте? Можно предположить консервативное опасение, что субъект без труда исчезнет… Что бы вы противопоставили этому опасению?

Whether a man-without-work will be a human? What changes will happen with the subject in the future-without-work? It is possible to assume conservative fear that the subject-without-work will disappear as a subject… What can you oppose to this fear?

Трудно с определенностью сказать, кем мог бы быть пост-рабочий субъект, учитывая в частности то, насколько укоренилась в нас работа. Если какое-то условие и определяет нас сегодня, то это условие быть пролетарием (в классическом смысле – тем, кто должен продавать свою рабочую силу). Так какова альтернатива? Как минимум, это субъект, который избыточен в отношении ограничительной рамки, в которой капитализм нас разместил. Ведь под гнетом неолиберализма мы все стали маленькими предпринимателями, вся наша жизнь стала предметом микроанализа рентабельности.  Субъект пост-работы вырвется из всего этого и будет вписан в более широкую систему величин и значений.

It’s difficult to say with any certainty what a post-work subject might be, particularly given how ingrained work has become to us. If any condition defines us today, it is of being a proletariat (in the classical sense of those who must sell their labour-power). So what is the alternative? At a minimum, it is a subject that is in excess to the limited frame that capitalism has placed us in. We have become, particularly under neoliberalism, little entrepreneurs, and our entire life has become subject to minute cost-benefit analyses. A post-work subject would break out of this and be inscribed in a much broader value system.

Итак, вы заглядываете в будущее, но насколько описываемое вами будущее неизбежно? Что случится, если Мир-Без-Работы не будет изобретен?

So, you look to the future, but is the future described by you inevitable? What will happen if the world-without-work is not invented?

Один из наших исходных принципов: будущее не неизбежно. Эпоха исторического детерминизма давно прошла, и мы должны взять на себя всю ответственность за изобретение и строительство будущего. Таким образом, нет никакой необходимости в том будущем, которое мы описали. На самом деле мы пытаемся проанализировать современную динамику капитализма и изложить, какими, как мы думаем, будут в будущем магистральные линии его развития и основные точки напряжения внутри него. Это предварительный жест – сказать, что капитализм меняется; и это то, что мы можем сделать, чтобы подготовиться. Наш аргумент в том, что если мы не изменим траекторий происходящего, положение вещей предвещает опасность для большей части человечества. Изменение климата обещает радикально изменить развивающийся мир, в то время как косность современного капитализма гарантирует только то, что неравенство, долг и безработица продолжат усугублять проблемы эксплуатации и исключения внутри развитых стран. И все это, вероятно, будет усугублено расовыми и гендерными категориями, которые разместят наиболее уязвимые слои общества в условиях наибольшего угнетения. Убеждение, что мы можем вернуться к социально-демократической эре – эре высоких темпов роста, высокой производительности и высокой заработной платы – ошибочно. Вместо этого мы должны понять, что ситуация изменилась и требуется новый проект.

One of our beginning premises is that there is no inevitability to the future. The age of historical determinism is long past, and we need to instead take full responsibility for inventing and building the future. So, no, there is no necessity to the future we set out. Instead we try and analyse the dynamics of capitalism today, and set out what we think the main lines of development and main points of tension will be. It is a preparatory gesture to say that, capitalism is changing, and here’s what we can do to prepare. Our argument is that if we don’t change the ways things are going, things look dire for most of humanity. Climate change promises to drastically transform the developing world, while the sluggishness of advanced capitalism means inequality, debt, and unemployment will continue to exacerbate issues of exploitation and exclusion within the developed world. And all of this is likely to be filtered through racial and gendered categories which place the harshest forces on the most vulnerable in society. The belief that we can go back to the social democratic era – of high growth, high productivity, and high wages – is mistaken. We need to instead recognise that the situation has changed and that a new project is called for.

pop-philosophy.net srnicek work 4

Ник, вы входили в число редакторов известного сборника «Спекулятивный поворот». Связана ли ваша футурология со спекулятивным реализмом?

Nick, you were among the editors of the famous book «The Speculative Turn». Does your futurology get into touch with speculative realism?

Я думаю, что мое пересечение со спекулятивным реализмом удерживается акцентированием материальных и не-субъективных элементов политики. Я особенно интересуюсь тем, как технологии вводят определенные смыслы и социальные формы, но также и тем, как они открывают новые потенциалы и освободительные возможности. Трудность состоит в том, как помыслить возможное изменение путей зависимости от технологии и институциональных форм – это нечто такое, на что философия, по моему мнению, вряд ли может ответить, и это одна из причин, по которой я нахожу все менее интересными для моих целей движения, подобные спекулятивному реализму.

I think my traversal through speculative realism lives on in an emphasis on the material and non-subjective elements of politics. I’m particularly interested in how technologies embed certain values and social forms, but also how they open up new potentials and present liberating possibilities. The difficulty is in thinking how the path dependency of technology and institutional forms can be transformed – something which I don’t think philosophy can answer, and which is one reason why I find movements like speculative realism less and less interesting for my purposes.

Может ли по-вашему спекулятивный реализм обновить поле политической философии?

Could speculative realism update the field of political philosophy? What do you think about it?

Я все чаще думаю, что нет. Одной из главных причин, по которой я покинул поле философии, было разочарование в том, что оно может предложить для политической мысли. Нахождение в этом поле имело определенный смысл, когда капитализм казался неприступным, а политика – вполне стабильной. Это был хороший способ занять время – делая вид, что ты более радикален чем другой представитель академической науки, не уделяя внимания тому, что эти прения значат за пределами академических журналов. Но я обнаружил, что наиболее радикальные философы, как правило, предлагают очень мало того, что можно использовать для политического действия. И спекулятивный реализм слишком часто уклонялся в пустые метафизические дебаты. Я наслаждался (и все еще наслаждаюсь) интеллектуальными проблемами, поднятыми на этих дебатах, но с практической точки зрения, они дико не эффективны.

I increasingly don’t think it can! One of my main reasons for leaving the field of philosophy was a disappointment with what it had to offer for political thinking. It made a certain sense when capitalism seemed unassailable and politics appeared quite stable. It was a nice way to occupy the time – pretending to be more radical than another academic, with little attention given to what these discussions meant outside of academic journals. But I find the main radical philosophers to generally offer very little that is of use to political action. And speculative realism far too often got side-tracked into empty metaphysical debates. I did (and still do) enjoy the intellectual challenges offered by these debates, but practically speaking, they’re wildly inefficacious.

Этот вопрос можно связать с достаточно распространенной критикой спекулятивного реализма как аполитичного движения… Насколько эта критика справедлива?

This question can be associated with rather widespread criticism of speculative realism as an apolitical movement… Is this criticism fair?

Я думаю, что эта критика справедлива – и тот тип банальных политических «взглядов», которые появляются из чего-то вроде объектно-ориентированной философии, просто подтверждает эту точку зрения. Даже от их попытки «быть политическими» просто разит схоластикой и высокомерием, заставляющими их игнорировать десятилетия исследований по этим темам. Но проблема касается не только ООФ или спекулятивного реализма; я думаю это проблема современной академической философии как таковой. Ее представители пытаются политизироваться и дискутировать политическое, но современное отделение академиков от мира означает, что они не имеют никакого знания о том, как политика работает, и никаких поводов для беспокойства. Академическое продвижение обусловлено спорами с другими академиками, но не изменением мира.  Система настроена на стимулирование производства замкнутых дебатов, но не на трансформативные изменения.  Хотя это может измениться, т.к. ученые все чаще выдавливаются из профессиональной сферы занятости и попадают в ненадежный мир, по большей части уже захваченный трудовыми ресурсами. Также с наступлением правительств на Университет, академики становятся все меньше и меньше изолированы от реальной политики. Будем надеяться, это может привести к появлению более подобающих политических взглядов среди философов.

I think the criticism is fair – and the sort of banal political “thinking” that emerges from something like object-oriented philosophy simply proves the point. Even its attempt to be political just reeks of scholasticism and a hubris that leads it to ignore decades of research on topics. But the problem is also larger than just OOP or speculative realism; I think it’s a problem with academic philosophy in general today. They attempt to be political and discuss politics, but the modern academic’s separation from the world means that they have no knowledge of how politics work, and little reason to care. Academic promotion is based on arguing with other academics, not with changing the world. The incentives of the system are set up to produce insular debates rather than transformative change. This may be changing though, as academics are increasingly pushed out of the professional sphere of work and into the precarious world occupied by a large portion of the workforce. With government attacks on the university as well, academics are less and less insulated from real politics. This may, hopefully, lead to more proper political thinking amongst philosophers.

В моей голове звучит строгий голос Маркса: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его» There is Marx’s rigorous voice in my head: «Philosophers have hitherto only interpreted the world in various ways; the point is to change it»
Именно! Впрочем, временами я даже не уверен, что современные философы хотя бы объяснили мир!

Precisely – though at times I’m not even sure contemporary philosophers have interpreted the world!

Кстати, подводя некоторые итоги дискуссий вокруг «Изобретая будущее», вы пишете о силе гнева, вы «видите место гнева в левой политике». При этом вы обходите молчанием вопрос о насилии. Каково место насилия в современной левой политике?

Incidentally, summing up the results of the discussions around «Inventing the Future», you write about the power of anger, you «absolutely see a role for anger in leftist politics». At the same time you are silent on the issue of violence. What is the place of violence in the leftist politics?

Я думаю, что роль насилия глубоко контекстуальна и поэтому трудно обозначить какие-либо общие принципы его применения. Есть определенные ситуации – освобождение Палестины, деколонизация, борьба с апартеидом, борьба с движением против черных – где насилие является оправданной реакцией на насилие, осуществляемое сильными мира сего. Кто-то просто не может вообразить опрокидывание этих несправедливостей без некоторой оплаты той же монетой – силой. Но так же, как универсальный пацифизм – ошибка, ошибочна и романтизация насилия, которая довольно распространена среди некоторых левых групп. Здесь начинает казаться, что прославление насилия компенсирует отсутствие анализа и слабость (реальную или воображаемую) позиции. Не видя никакого выхода, эти группы отыгрывают хотя бы тщетную попытку доказать свою гипер-маскулинную силу.

I think the role of violence is deeply contextual and it’s therefore hard to assert any general principles about its use. There are certain situations – Palestinian liberation, decolonisation, the fight against apartheid, the struggle against anti-blackness – where violence is a justified response to the violence imposed by the powerful. One simply can’t imagine the overturning of these injustices without some measure of force responding in kind. But just as universal pacificism is a mistake, so too is the romanticisation of violence that is quite common amongst some groups on the left. Here it seems that the glorification of violence substitutes for an absence of analysis and a weakness (real or imagined) of position. Unable to see any way out, these groups resort to acting out in a futile attempt to at least prove their own hyper-masculine strength.

pop-philosophy.net srnicek work 3

Вы много пишете об автоматизации, например, о том, что в скором времени для глобального Юга это станет ключевой проблемой, или о полной автоматизации как политическом требовании… Что вы понимаете под автоматизацией? Является ли она противоположностью автономии?

You write about automation a lot, for example, that automation will become a key problem for the global South in the not so distant future, or about full automation as the first political demand… What do you mean by automation? Is it the opposite of autonomy?

Автоматизация, как мы понимаем это, это просто перенос задач, которые традиционно решались людьми – на машины. Здесь важно отметить, что это исключает перенос задач с рабочих на пользователей – как, например, в кассах самообслуживания. Это было бы перераспределением работы, но не автоматизацией. Это просто способ, каким компании перекладывают затраты на потребителя. Также автоматизация не противостоит автономии – не более чем наша способность автоматически моргать, дышать и качать кровь является помехой для нашей автономии. Подобно тому, как автоматические биологические функции позволяют нам выполнять намного более важные вещи – того же позволяет достичь и машинная автоматизация. Независимо от результата, нет никакого необходимого противоречия между автоматизацией и автономией.

Automation as we discuss it is simply the transference of tasks that have traditionally been done by humans to machines. What is important to note here is that this excludes the transference of tasks from workers to users – e.g. self-checkout counters. In those cases, there is a redistribution of work, but it is not automation. It is simply a way for companies to pass off costs onto the consumer. As such, automation is not opposed to autonomy, any more than our capacity to automatically blink, breathe, and pump blood is a hindrance to our autonomy. Just as the automatic biological functions enable us to get on with doing far more important things, so too can machine-based automation. It doesn’t always do so, but there is no necessary contradiction between automation and autonomy.

Вы пишете, что мы не знаем потенциала, таящегося в современных технологиях, что не можем вообразить нашего техносоциального будущего. Это напоминает спинозистский тезис Леви Брайанта о том, что мы не знаем, чем может быть машина. Попробуем напрячь воображение: какой же – хотя бы в общих чертах – будет посткапиталистическая техника? Или эта «невозможность вообразить» непреодолима?

You write that nobody amongst us knows what untapped potentials await in the modern technology, we can’t imagine what a modern technosocial body can do. It reminds me a spinozist thesis of Levi R. Bryant that we do not know what a machine can do. Let us try to stretch the imagination: what is — at least in general terms — the Post-Capitalist technology? Or is the «unimaginable» irresistible?

Вообще говоря, посткапиталистическая технология – та, которая позволяет нам начать взламывать основные условия капитализма (наемный труд, погоня за наживой, общие механизмы рыночного обмена) и открывает возможность построения альтернативной системы. У нас есть множество уже существующих примеров – технологии автоматизации, открытое программное обеспечение и т.д. Реальная проблема в том, что мало просто указать на эти технологии, и она больше чем обобщение их потенциального перепрофилирования. Она также предполагает построение новых социальных формаций, которые позволят нам использовать эти технологии так, что это не обернется еще большим несчастьем для масс (как, для примера, произошло бы с автоматизацией без построения общества-после-работы).

Broadly speaking, a post-capitalist technology is one which enables us to begin breaking down the basic conditions of capitalism (wage labour, profit-seeking, generalised market exchange) and which allows us to begin building up an alternative system. We have lots of examples of these already in existence – automation technologies, open-source software, etc. The real challenge is less in pointing to these technologies, and more in generalising their potential repurposing. This also means building up new social formations to enable us to use these technologies in ways that don’t simply bring misery upon the masses (as, for example, automation without a post-work society would do).

Манифесты – это странные тексты, которые можно постоянно дополнять новыми пунктами. Ваш с Алексом Уильямсом «Манифест ускорения» был написан в 2013 году. Чем бы сегодня вы его улучшили или дополнили? Или, подобно маркеру «акселерационизма», этот манифест уже сдан в музей и вам – прямо?

Manifestos are strange texts which can be constantly  supplemented with new points. Your book with Alex Williams #ACCELERATE MANIFESTO was written in 2013. What would you like to add to this today or improve on? Or, like the term «accelerationism», this manifesto is already handed over to the museum?

Наш манифест – необычная вещь в этом отношении. Он был создан в виде короткой полемической версии книги, которую мы намеревались написать (что и превратилось в «Изобретая будущее»), так что во многом манифест и книга – это две разные версии одного и того же проекта. Есть части манифеста, которые могут быть изменены, но разве что в качестве политической интервенции; я думаю он прекрасно работает и так. Книга – это тот же самый проект, просто рассмотренный через другую оптику – менее полемическую, более взвешенную, более обоснованную. Книга также имеет преимущество принятия в расчет целого ряда важных критических замечаний к манифесту, и поэтому я думаю с точки зрения содержания она улучшает последний в некоторых отношениях, даже если теряет при этом некоторую часть своей аффективной действенности.

The manifesto is an odd thing in this regard. It was written as a short, polemical version of the book we intended to write (what became Inventing the Future), and so in many ways the manifesto and the book are two different versions of the same project. There are parts of the manifesto that could be changed, but as a political intervention, I think it works perfect as is. The book is the same project, just viewed through a different lens – less polemical, more considered, more substantiated. The book also has the virtue of being able to take into account a number of well-made criticisms of the manifesto, and so I think content-wise it improves on the latter in some respects, even if it necessarily loses some of its affective vigour.

В каком направлении продолжается ваша теоретическая работа?

In what direction your theoretical work will continue?

В настоящий момент я исследую секулярные тенденции глобального капитализма – демографию, неравенство, долг, производительность, рентабельность – и что они предполагают на ближайшие десятилетия. Я также работаю над проектом, связанным с макроэкономическим моделированием в центральных банках. Принимая во внимание их важное положение в современном мире, а также их зависимость от прогнозирования и моделирования, я хочу «снять с банковского счета» саму историю моделирования и, возможно, предложить контр-моделирование, направленное против господствующих идей.

At the moment, I’m researching the secular trends of global capitalism – demographics, inequality, debt, productivity, profitability – and what they suggest for the coming decades. I’m also working on a project about macroeconomic modelling in central banks. Given their prominence in the world today, and their reliance on forecasting and modelling, I want to draw out a history of modelling and perhaps pose a counter-modelling against the hegemonic ideas.

Что ж, Ник, нам остается только пожелать вам успехов! И спасибо за интересную беседу!

Well, Nick, we can only wish you good luck! And thank you for the interesting conversation!

Спасибо вам!

Thank you!

pop-philosophy.net srnicek 3

Ник Срничек изучал философию в Университете Западного Онтарио, где в 2007 году защитил диссертацию, посвященную политической онтологии Жиля Делеза, в которой современная политика рассматривается через теорию ассамбляжа. В 00-е годы он пишет статьи по философии, экономике, политике и технологии. В 2011 году, вместе с Грэмом Харманом и Леви Брайантом, он входит в число редакторов сборника The Speculative Turn: Continental Materialism and Realism, включавшего статьи Славоя Жижека, Квентина Мейясу, Мануэля Деланда, Резы Негаристани и др., а также статью самого Ника Срничека «Капитализм и не-философский субъект». Ник изучал международные отношения в Лондонской школе экономики и политических наук, PhD (диссертация «Материальное строение мировой политики», 2013), а также был преподавателем факультета географии Университетского колледжа Лондона. В 2013 году вместе с Алексом Уильямсом он публикует «Манифест ускорения», а в 2015 году — книгу «Изобретая будущее: посткапитализм и мир-без-работы», вышедшую в издательстве Verso. В настоящее время является независимым исследователем и работает над книгой «Посткапиталистическая технология» (впрочем, по всей видимости окончательного называния книга пока не получила — совсем недавно она поменяла название на «Интенсивная экономия»), которая должна будет выйти в издательстве Polity в этом году.

Беседовал: Евгений Кучинов. При подготовке интервью неоценимую помощь оказала Дарья Бокова

Похожие отходы:

«Media Archeology: расширение политического» Интервью с Jussi Paikka

«Поп-философия Жиля Делеза» Интервью с Elie During

«Memory of a Broken Dimension. Анаморфоза глитча» Интервью с Ezra Hanson-White