Ник Срничек, Алекс Уильямс. Почему мы не выигрываем? Критика сегодняшних левых.

(фрагмент книги Ника Срничека и Алекса Уильямса «Изобретая будущее. Посткапитализм и мир без труда» (М.: Strelka Press, 2019) любезно предоставлен издательством Strelka Press. Перевод с английского Николай Охотин, редактор Евгения Лавут. Книгу можно приобрести по предзаказу на странице издательства)

 

Goldman Sachs неважно, выращиваете ли вы цыплят.
Джоди Дин

 

 

Главный вызов левого движения сегодня — необходимость считаться со всеми разочарованиями и провалами недавнего цикла борьбы. Мы только что наблюдали настоящий взлет народной политики — от манифестаций антиглобалистов до «оккупаев». Отчего же, несмотря на широкую мобилизацию людей и накал эмоций, эти движения не смогли достичь каких-либо заметных изменений политического статус-кво? Некоторые утверждают, что несостоятельность современных движений левого толка может объясняться их классовым составом (предполагаемым отсутствием рабочей составляющей) или заинтересованностью в либеральных реформах, проникшей в их ряды[1]. Согласно другому мнению, проблемы заключаются в самой системе и в тех преградах, которые чинятся любому проекту преобразования. Но, как мы утверждали в предыдущей главе, это только отчасти объясняет все недавние провалы. В этой главе мы хотим показать, что проблемы кроются скорее в предпосылках самой народной политики, которая сегодня определяет стратегические горизонты левого движения. Мы попытаемся определить, какие ограничения накладывает современная народная политика.

Как утверждалось в главе 1, народная политика возникает на пересечении обобщенной реакции на растущую социальную сложность и особенностей истории левоориентированных движений в XX веке. В этой главе мы рассмотрим, каким образом интуитивные представления народной политики, находившиеся в процессе формирования, стали задавать ряд основных направлений современной политики левого толка. Не претендуя на освещение всего спектра общественных движений, мы сфокусируемся на наиболее политически значимых и массовых событиях его леворадикального края за последние пятнадцать лет. Мы также не утверждаем, что та или иная политическая тактика этих движений проблематична по своей природе. Достоинства тактики становятся заметны только на широком историческом горизонте, а также в сопоставлении со стратегией, нацеленной на его расширение. Фундаментальная слабость современных левых проявляется именно в нынешних обстоятельствах: когда реальность, по преимуществу определяемая императивами глобального капитализма, сочетается со стратегиями народной политики, нацеленными на местное и непосредственное. Сначала мы рассмотрим одну из самых массовых политических тенденций последних пятнадцати лет — горизонтализм, а затем перейдем к широко распространенным идеям локализма и к общему реактивному вектору большей части мейнстримной и радикальной левой политики.

 

Горизонтализм.

 

Горизонтализм, сформированный американскими общественными движениями 1970-х и поднятый на знамена сапатистами, альтерглобалистами и активистами «движения площадей», стал основным направлением современной леворадикальной политики[2]. В ответ на неудачные попытки осуществить политические изменения сверху в ХХ веке горизонталистские движения пытаются изменить мир, меняя социальные отношения снизу[3]. Опираясь на исторический опыт, на теорию и практику анархизма, коммуниcтических советов, либертарного коммунизма и автономизма, они пытаются, по словам одного из сторонников горизонтализма, «менять мир, не беря власть»[4]. В основе этих движений лежит полный отказ от государства и других официальных институтов — для них важнее общество как пространство, где зарождаются радикальные изменения. Горизонтализм отказывается от проекта гегемонии как от внутренне деспотического, выдвигая взамен политику, построенную на близости[5]. Он призывает свободно связанных индивидуумов создавать свои автономные сообщества и самостоятельно управлять своей жизнью, вместо того чтобы апеллировать к вертикально организованной власти или захватывать ее. В общих словах мы можем резюмировать эти идеи в четырех основных пунктах:

  1. Отказ от любых форм власти.
  2. Приверженность прямой демократии и/или консенсусному принятию решений[6].
  3. Ориентация на префигуративную политику.
  4. Акцент на прямом действии.

В этом наборе идей заложен ряд проблем, ограничивающих и сужающих их потенциал в борьбе с глобальным капитализмом.

Главным вкладом горизонтализма является, вероятно, его обостренное внимание к доминированию в любом виде[7]. Левые традиционно были сосредоточены на государстве и капитале — горизонтализм идет дальше и тем самым подчеркивает, что существует множество других типов доминирования в обществе: расовый, патриархальный, сексуальный, эйблистский и т.п. Многие представители радикальных левых взяли на вооружение эти идеи и сосредоточились на полном устранении любых форм угнетения — это важный шаг вперед, и любой серьезный левый политик, по нашему мнению, должен следовать этому примеру. И все же средства, которыми горизонталистские движения пытаются преодолеть власть и угнетение, часто оказываются связаны тесными рамками народной политики. Стремясь к прямой и непосредственной отмене властных общественных отношений, эти движения либо игнорируют менее явные проявления доминирования, либо терпят неудачу в возведении устойчивых политических структур, способных поддерживать новые общественные отношения в долгосрочной перспективе.

Твердое стремление избегать любых форм доминирования тесно связано с критикой репрезентации — концептуальной и политической. На практике это приводит к отказу от наиболее иерархических структур, характерных для репрезентативной демократии[8]. Репрезентация, пережившая историю коррумпированных профсоюзов и скоропортящихся либеральных демократий, видится как неизбежный путь к доминированию элит, обслуживающих собственные интересы. Взамен предлагаются прямые формы демократии, в которых посредничество уступит непосредственности и сделает политику более личной[9]. Идея состоит в том, что демократия «лицом к лицу» более естественна, аутентична и дает меньше поводов для возникновения иерархий[10]. Политические решения должны приниматься не представителями, а индивидуумами, представляющими самих себя[11]. Прямая демократия в итоге становится базовой ценностью, основанной на народно-политической интуиции: все непосредственное лучше, чем опосредованное. Главная цель дискуссий — это, как правило, консенсус, а не решение большинства, парламентская процедура или указание из центрального комитета[12]. Следовательно, дебаты и управление должны быть максимально инклюзивными, и ценен в том числе сам процесс обсуждения, а не только его результаты[13]. Именно партисипативная демократия, или демократия участия, привлекает многих в первую очередь, особенно в сравнении с пустыми, ритуальными церемониями современных репрезентативных демократий[14]. Многие говорят об ощущении силы, которое возникает от участия в процессах принятия решений путем консенсуса[15]. Таким образом, особую ценность приобретают максимальная инклюзивность и консенсус, что ставит тактику и процедуру выше стратегических целей.

Прямая демократия, консенсус и инклюзивность составляют вклад горизонтализма в префигуративную политику, которая нацелена на создание желаемого мира здесь и сейчас. Эта тактика — давняя традиция левых, начиная с анархизма в изводе Кропоткина и Бакунина и вплоть до наших дней, но лишь недавно она стала характерна для переднего края политики левого спектра. Прежние обещания о том, что после революции все иерархии исчезнут и никто не будет обделен, были слабым утешением для женщин и людей с цветной кожей, чьи интересы раз за разом игнорировал очередной белый мужчина у власти. Префигуративная политика пытается создавать новый мир сразу, не дожидаясь революции, — и тем самым вновь демонстрирует веру в превосходство непосредственного над опосредованным. В своих лучших проявлениях префигуративная политика стремится воплотить утопические импульсы, реализуя будущее в конкретике сегодняшнего дня[16]. В худшем варианте ориентация на префигуративность оборачивается догматическим утверждением, что средства должны соответствовать целям, и сопровождается непониманием сути противостоящих сил[17].

Если задача — создать желаемую реальность здесь и сейчас, а прибегать к посредническим институтам запрещено (или это как минимум не приветствуется), самой верной практикой становится прямое действие. Такая практика охватывает широкий спектр возможных тактик: от театрализованного протеста в духе ситуационистов до несанкционированных профсоюзами забастовок, от блокады портов до поджогов строящегося жилья класса люкс. Здесь тоже прослеживается народная политика — предпочтение прямого, непосредственного и интуитивного. Разумеется, временами прямое действие может быть гораздо эффективнее и полезнее протестов — например, заливание бетоном «шипов против бездомных»* или методы умышленного затягивания в рабочей борьбе[18]. И все же, как мы убедимся в дальнейшем, прямого действия зачастую недостаточно для закрепления долгосрочных изменений — это не более чем временное препятствие для сил государства и капитала.

Следует сразу отметить, что сами по себе прямая демократия, префигуративная политика и прямое действие не являются ущербными[19]. Пользу от них следует оценивать не как таковую, а в отношении конкретных исторических ситуаций и конкретных стратегических целей, то есть по способности осуществлять настоящие глубокие преобразования. Реальность комплексного, глобализованного капитализма такова, что незначительные вмешательства в виде довольно локальных акций вряд ли когда-либо приведут к перестройке всей социально-экономической системы. Во второй части книги мы предполагаем, что тактический репертуар горизонтализма может приносить некоторую пользу, но только в сочетании с другими, более опосредованными формами политической организации и действия. Вслед за этим обзором теоретических установок горизонтализма и связанных с ним общих тем мы можем перейти к двум важным циклам политики XXI века, чтобы выделить как практические возможности, так и существенные народно-политические ограничения, заложенные в этих моделях. Мы рассмотрим два ярчайших проявления горизонтализма: «движение площадей», возникшее после финансового кризиса 2008 года, и опыт Аргентины на заре дефолта 2001 года. В каждом случае заметны как реальные достижения, так и ощутимые ограничения этих подходов.

——

* Одна из форм так называемой враждебной архитектуры, «шипы против бездомных» устанавливаются на площадках перед подъездами, на внешних подоконниках магазинных витрин и т.п., чтобы бездомные не могли устроиться там на ночлег.

——

«Оккупай»

 

Наиболее заметным воплощением горизонталистских принципов за недавнее время стало «движение площадей». Хотя сами захваты не требуют горизонтального управления (исходно эта тактика наследует методам военных)[20], подавляющее большинство захватов после 2008 года были организованы именно так. Эта волна захватов общественных пространств быстро ширилась, к 2011 году уже насчитывалось 950 захватов в разных городах мира, каждый из которых отражал местные политические, экономические, культурные или классовые проблемы. Мы хотим подробно рассмотреть провал «движения площадей» в западном мире, в частности, потому, что это выявляет недостатки народно-политического мышления в странах капиталистического ядра[21]. Примечательно, что неудача постигла «Оккупай» несмотря на разнообразие подходов, объединенных под его эгидой. В США, например, практики и настрой выступавших, от «Захвати Уолл-стрит» до «Захвати Окленд», варьировали от принципиально ненасильственных до открыто антагонистичных, колебались между либерализмом (часто плохо понятым и сумбурным) и воинствующим либертарным коммунизмом[22]. Вдобавок к региональным отличиям идеология участников отражала весь политический спектр, включая либералов-реформистов, антикапиталистов, анархистов-мятежников, коммунистов-антигосударственников, профсоюзных активистов и на закуску — немного «либертарианцев против Федрезерва». Это многообразие сочеталось с повальным отказом формулировать политические требования, что еще сильнее затрудняет попытки увидеть это движение как единое целое.

Относительно легко понять, почему столь многие пожелали примкнуть к движению. Горизонтальная природа захватов давала людям возможность высказать свою точку зрения в лицо обществу, которое в лучшем случае учитывало их голоса на выборах[23]. Это особенно верно для Америки, где конструкция двухпартийной выборной демократии означает, что окно политического дискурса чрезвычайно сужено. Набор слоганов и идей, связанных с «движением площадей», свидетельствует о взрыве подавленного гнева и политических требований, которые до тех пор оставались неуслышанными. Для тех, кто не участвовал в захватах напрямую, «Оккупай» обеспечил возможность высказаться в интернете, например в блоге «Мы — 99 процентов» (We are the 99 Percent) на Tumblr[24]. Даже в отсутствие прямого политического результата возможность сообщить во всеуслышание о своих бедах воодушевила и поддержала многих.

«Оккупай» отличало и то, что он нарушал привычный образ жизни как участников, так и наблюдателей, позволяя людям вместе участвовать в общем политическом проекте. По словам одного из наблюдателей, «практика автономии дает почувствовать собственную силу»[25]. В таких местах, как Окленд, активисты часто подталкивали ситуацию к более радикальной политике, чем могли бы допустить посреднические организации, такие как НКО. «Оккупай», подобно многим протестным движениям, приводил к радикализации участников акций, особенно когда они сталкивались с непропорционально жесткими действиями полиции. Захваты должны были предвосхищать новый мир; но если он и не наступал, участники, без сомнения, могли ясно увидеть, какие возможности открывает политическая солидарность[26].

Помимо этих внутренних выгод, захваченные пространства, такие как лагеря противников «Большой восьмерки», служили базами для выступлений против политической системы[27]. Большую их часть составляли протестные марши и митинги, а захваченные площадки использовались как места для коллективного принятия решений и тренировочные штабы — там готовились к акциям гражданского неповиновения, объясняли, как вести себя в случае задержания (полицейских репрессий), оказывали юридическую помощь[28]. В целом захваты оказались самой заметной манифестацией инфраструктуры всего движения в реальном мире. В лагерях «оккупаев» часто, хотя и не всегда, находили поддержку наиболее маргинальные члены общества, особенно бездомные[29]. Но, вероятно, важнее всего было то, что захваты постоянно находились под прицелом СМИ — в особенности захваченный Зукотти-парк в Нью-Йорке — и привлекали внимание правительства и широкой публики к многим темам, обычно вытесненным на периферию[30]. «Оккупай» сумел, пусть ненадолго, заставить мейнстримную прессу и телевидение говорить об экономической справедливости — серьезное достижение для медиасреды, испытывающей глубокое влияние неолиберализма.

Но несмотря на все эти успехи, захваты терпели поражение в очень важных пунктах. Комментаторы изнутри не раз отмечали, что риторика инклюзивности скрывала дискриминацию на почве расы, гендера, дохода и свободного времени[31]. Именно ограничения народной политики, заложенные в теорию и практику движения, в итоге не позволили ему расшириться в пространстве, закрепиться во времени и сделаться всеобщим. Некоторые движения, входившие в «Оккупай», попросту не имели таких намерений. Многие (хотя и не все) мыслители-горизонталисты подчеркивают особый динамизм сравнительно недолговечной, спонтанной политики, утверждая, что «относительное постоянство не обязательно есть достоинство»[32]. Но, намеренно или нет, тенденция к практической реализации пространственной, временнóй и концептуальной непосредственности в целом ослабила движение, и оно не смогло продержаться достаточно долго, чтобы серьезно продвинуться на пути к своим основным целям.

Наиболее характерной чертой движения «Оккупай», опиравшегося на горизонталистские принципы, была приверженность прямой демократии. Из самых разных ее форм — от рабочих советов до кантонной демократии швейцарского типа — «движение площадей» отдало пред- почтение генеральной ассамблее[33]. В эпоху снижения эффективности демократии участники протестов связывали больше всего надежд именно с новыми способами демократического управления[34]. Но, когда прямая демократия фетишизируется как самоцель, она неизбежно порождает значительные ограничения. Те усилия и мера вовлеченности в политику, которых требует прямая демократия, ставят под угрозу ее жизнеспособность. Так, проект партисипативной экономики (Parecon) предусматривает прямую демократию на каждом уровне общества; но такое видение посткапитализма на деле означает бесконечное множество рабочих встреч по поводу каждой бытовой мелочи — не очень вдохновляющая утопия[35]. Многие генеральные ассамблеи движения «Оккупай» вырождались в нечто подобное, когда даже самые мелкие вопросы должны были методично рассматриваться всем коллективом[36]. Эмоциональное обсуждение чрезмерного шума, производимого барабанщиками в Зукотти-парке, — лишь наиболее нелепый тому пример. Более общая проблема состоит в том, что прямая демократия требует значительного участия и усилий, другими словами, влечет рост объема работы. В короткие моменты революционного подъема эта дополнительная работа может казаться несущественной, однако затем она становится лишним грузом в и без того непростой повседневной жизни[37]. Дополнительное обслуживание прямой демократии особенно проблематично из-за того, что она неизбежно кого-то исключает: тех, кто не может физически присутствовать, тех, кому некомфортно присутствовать в большом скоплении людей, тех, кто не владеет навыками публичной речи (со всеми гендерными и расовыми комплексами, присущими этим факторам)[38]. По мере развития «оккупаев» генеральные ассамблеи просто распадались, часто просто по причине усталости и потери интереса. Из этого следует, что проблема сегодняшней демократии не в том, что люди обязательно хотят высказываться по каждому аспекту своей жизни. Настоящий дефицит демократии проявляется в том, что самые значимые решения общества не зависят от обычного гражданина[39]. Прямая демократия пытается решить эту проблему путем превращения демократии в непосредственный телесный опыт, который отвергает посредничество. Тот же отказ от посредничества ограничивает пространственную масштабируемость прямой демократии. Попросту говоря, прямая демократия требует небольших сообществ. Примечательно, что у сотен тысяч протестующих на площади Тахрир в Египте не было генеральной ассамблеи, и даже генеральная ассамблея «Захвати Уолл-стрит» состояла лишь из небольшой части участников[40]. Сами механизмы и идеалы прямой демократии (дискуссии лицом к лицу) делают сложным ее существование за пределами малых сообществ, а вызовы национальной, региональной или глобальной демократии и вовсе ей не под силу. Кроме того, пространственные рамки прямой демократии скрывают из виду реакционные особенности малых сообществ. Эти «тесные» сообщества часто становятся местом процветания наиболее страшных форм ксенофобии, гомофобии, расизма, вредоносных сплетен и прочих типов отсталого мышления. Подобные небольшие сообщества, с которыми умеет работать прямая демократия, — неподходящая цель для современного левого движения. Более того, партисипативную демократию можно отлично выстроить и без них, если привлечь доступные сегодня коммуникативные технологии.

Еще одно ограничение народной политики возникает из-за акцента на консенсусе как на основной цели процесса. Задача консенсуса — прийти к решению, приемлемому для всех, а это снова зависит от непосредственной близости в пространстве. Как отмечал анархист Дэвид Грэбер, «намного проще понять, что хочет делать большинство участников сообщества, где все друг друга знают, нежели понять, как убедить тех, кто не желает этого делать»[41]. К тому же то, что хорошо работает в одном масштабе — в тесном сообществе, гораздо сложнее заставить работать в бóльших масштабах. Вероятно, в случае с таким размытым движением, как «Оккупай», консенсусное принятие решений неизбежно приводило к набору требований, подогнанных к наименьшему общему знаменателю там, где они вообще возникали. К тому же имелась сильная риторика, превозносящая отсутствие твердых требований, как нечто радикальное само по себе. Внутри движения считалось, что выдвижение требований разделяет и отчуждает людей, потенциально умаляет роль движения, поскольку подразумевает обращение к внешним силам, таким как государство, — и, следовательно, может вести к кооптации[42]. Критики этой точки зрения, напротив, находили плюсы в разделяющей природе требований: отталкивая одних участников, они одновременно могут мобилизовать других, склонных добиваться выполнения того или иного требования. Более того, они помогают выявить реальные различия в политических взглядах участников — различия, которые часто обходят молчанием, даже если они могут оказаться непреодолимыми[43].

Дальнейшие проблемы движения «Оккупай» стали возникать в связи с его номинальным отрицанием любых форм вертикальной организации. Это стало наиболее заметно в отношениях с другими группами со сходными убеждениями. В то время как «движение площадей» в Египте и Тунисе выстраивало крепкие связи с существующими рабочими движениями, западный «Оккупай» в основном отвергал такие союзы[44]. Это породило три тенденции. Во-первых, система принятия решений нередко была парализующей. Акции «Оккупай» скорее были результатом самостоятельной деятельности той или иной подгруппы, чем выполнением решений генеральной ассамблеи[45]. Другими словами, акции не были заслугой горизонтализма. Во-вторых, стало очевидно, что ключевую роль в защите протестного движения от государства играют иерархические организации. Во время «оккупаев» не горизонтальные связи помогали защищать захваченное пространство от полиции, а вертикальные институты, мобилизовавшие своих членов на поддержку протеста[46]. Точно так же в Египте главную роль в обороне площади Тахрир от государства и реакционеров играли футбольные болельщики и религиозные организации[47]. В-третьих, отказ от вертикальности в любых ее формах означал отказ от ключевого механизма расширения движения как в пространстве, так и во времени. Связи с рабочими, социальная справедливость, даже политические партии обеспечили бы инфраструктуру для того, чтобы «движение площадей» могло выйти за пределы параметров народной политики. Так, в Египте благодаря рабочим организациям всеобщий протест перерос в почти всеобщую забастовку, что в результате парализовало всю страну и стало последним ударом для режима Мубарака[48]. Связи с политическими партиями помогли захватам в Исландии, Греции и Испании достичь большего успеха. Но в конечном итоге, несмотря на открытое желание распространять идеи — и реальный успех в привлечении общественного внимания, — необходимые шаги для преобразования ткани социума так и не были сделаны.

Впрочем, если заглянуть глубже, «Оккупай» сам себя ограничивал тем, что строго придерживался префигуративной политики. Базовый префигуративный жест — это немедленное воплощение мира будущего: способ отношений между людьми меняется так, чтобы уже сейчас начать жить в посткапиталистическом будущем. Захваты классически выполняют эту задачу: зачастую они осознанно стремятся выстроить посткапиталистическое пространство путем взаимопомощи, отказа от иерархии и жесткой прямой демократии. И все же эти пространства и понимаются, и строятся явным образом как временные, а не как пространства устойчивых изменений или разработки конкретных альтернатив, не говоря уж об амбициозном соперничестве с глобальным капитализмом. Они на краткий срок становятся площадками, где создаются недолговечные непосредственные сообщества[49]. Манифест предшественников «движения площадей» делает это особенно ясным:

[Студенты, настаивавшие на отказе от требований] видели смысл захвата в создании моментальной дыры в капиталистическом времени и пространстве, в переустройстве, которое набрасывало контуры нового общества. Мы солидарны с этой антиреформистской позицией. Мы понимаем, что эти свободные зоны будут неполноценны и мимолетны, но те напряжения между реальным и возможным, которые они выявляют, могут смещать борьбу в более радикальном направлении[50].

Признание врéменной природы захвата сочетается здесь с наивной верой в то, что на этот раз, может быть, он вызовет к жизни радикальные перемены. Префигуративным пространствам по понятным причинам приходится непрерывно бороться за то, чтобы попросту не исчезнуть. Во-первых, им нужна серьезная логистика, которая охваты- вала бы вопросы жилья, питания, гигиены, здравоохранения, обороны и юридической помощи. Бóльшая часть всего этого не возникает внутри самого префигуративного сообщества, но опирается на существующие капиталистические структуры[51]. Социальное воспроизводство таких лагерей крайне сложно даже в самых благоприятных условиях, и даже сложившимся утопическим сообществам (обычно религиозным по своей природе), как правило, не удается сохранить независимость и самодостаточность[52]. Во-вторых, префигуративные пространства часто становятся объектом государственных и корпоративных репрессий — а если нет, это обычно значит, что они не представляют угрозы для существующего общественного порядка. Например, сапатистам разрешено существовать в условиях относительной свободы просто потому, что ни государство, ни капитал не видят в них опасности[53]. Но как только эти пространства становятся угрозой, на них обрушиваются репрессии, и вот тут фетишизация горизонтализма влечет серьезную ответственность. То есть в своих худших проявлениях префигуративная политика просто игнорирует силы, противостоящие созданию и расширению нового мира. Однако для их преодоления недостаточно просто провозгласить и начать практиковать новый мир, что и продемонстрировали репрессии против «движения площадей»[54].

Итак, первый вопрос к любой префигуративной политике — как она может быть расширена и масштабирована?[55] Даже при спорном допущении, что большинство захотело бы жить так, как в лагерях «оккупаев», какие усилия потребовались бы для физического и социального расширения этих пространств? Сталкиваясь с этим вопросом, теоретики лишь неопределенно взмахивают руками: разные моменты, вероятно, «срезонируют» друг с другом; небольшие каждодневные действия каким-то образом осуществят качественный сдвиг к «вскрытию» общества; бунты и блокады будут «шириться и множиться»; опыт будет «заражать» участников и распространяться; очаги префигуративного сопротивления начнут «спонтанно вспыхивать»[56]. Очевидно, что сложная задача перехода от частного к общему, от местного к глобальному, от временного к постоянному, затеняется этим ложным оптимизмом. Стратегические императивы расширения, продления и обобщения остаются неисполненными.

Хотя «Оккупай» и не сумел сдвинуть префигуративные пространства с обочины общественной жизни, эти протестные лагеря все равно могли бы служить стартовыми площадками для прямого действия. В самом деле, одним из самых заметных достижений «движения площадей» стало создание инфраструктуры (социальной и материальной), которая могла бы стать базой для таких акций. В таких странах, как Греция и Испания, активисты помогали в организации долговых забастовок и пикетов для рабочих, у которых не было права бастовать. В других случаях местные движения поддерживали сквоттеров, обеспечивали питанием бездомных, запускали пиратские медиа, противостояли выселению должников, выступали против сокращения расходов на социальные нужды, оказывали гуманитарную помощь пострадавшим от стихийных бедствий. Но влияние «Оккупай» при этом не стоит переоценивать. Так, например, многие успешные движения против выселения должников и отчуждения заложенного имущества были продолжением той работы, которую начали другие, такие как возглавляемое черными активистами «Верни себе землю» (Take Back the Land)[57]. Если взглянуть шире, проблема в том, что эффект прямого действия оказывается поверхностным: он латает дыры, проделанные капитализмом, но оставляет нетронутыми глубинные проблемы и структуры. Банки отбирают дома, долг потребителей ставит новые рекорды, рабочих выбрасывают на улицу, численность бездомных растет. Случай «Оккупай» выявил пределы «пропаганды действием»[58]. Прямое действие может приводить к реальным достижениям, но все равно остается временным и местным, и тем самым — народно-политическим. Оно может эффективно смягчать наиболее острые эксцессы капитализма, но абсолютно не способно бороться с общемировой абстракцией, вместо этого фокусируясь на интуитивно выбранных целях[59]. Проект экспансионистского левого движения — нацеленного на коренное преобразование капитализма, — по-прежнему отсутствует.

Отсюда возникает образ «Оккупай» как движения, прочно связанного с определенными допущениями о выгодах местных пространств, малых сообществ, прямой демократии и временной автономии на полях социума. В свою очередь, эти принципы лишили движение возможности расширяться, добиваться долгосрочных преобразований и универсализоваться. Реальные победы «движения площадей» — в солидаризации, в том, что оно дало право голоса разочарованным и маргинализованным, повысило осведомленность общества. Но в то же время «Оккупай» остался архипелагом префигуративных островков, окруженных неизменно враждебной капиталистической средой. Прямой причиной краха движения стали государственные репрессии в облике полицейских в броне, жестоко зачищавших захваченные пространства по всей Америке. Но структурные причины были заложены в предпосылках и практиках самого движения. В отсутствие фокуса на захваченном пространстве движение рассеялось и фрагментировалось. В конечном итоге организационная форма, возникшая в этих движениях, не смогла преодолеть проблемы масштабируемости и создать устойчивую, сильную конструкцию, способную эффективно противостоять неизбежной реакции государства. То, что неплохо работает в одном масштабе — возможно, до сотни человек, — вызывает все больше сложностей, когда выходит за эти пределы[60]. Если задача подлинно амбициозной левой политики — бросить вызов глобальным игрокам: неолиберальной капиталистической системе и ее институтам управления, ведущим правительствам, их армии и полиции, а также корпорациям и финансовым организациям по всей планете, то крайне важно выходить за сугубо местные рамки. Хотя у вышеописанных движений определен- но есть чему поучиться, наш тезис состоит в том, что они не станут инициаторами крупномасштабных изменений.

 

Аргентина.

 

Если какой-то пример из недавней истории и внушает надежду на эффективность горизонтализма, то это Аргентина, которая в национальном масштабе добилась поворота к горизонтализму и широкого рабочего контроля над заводами. Краткий экскурс в аргентинский опыт позволяет по-новому взглянуть на возможности народно-политического подхода. В случае Аргентины непосредственным императивом для новой общественной организации стал коллапс национальной экономики. Под ударом серьезной рецессии в 1998 году экономика дрогнула и к 2002 году потеряла больше четверти своего ВВП. Ситуация накалилась до предела в декабре 2001-го, когда финансовый хаос и ограничительные меры правительства подтолкнули людей к массовым протестам. Итогом стало падение правительства и дефолт по всем его обязательствам. В ситуации, когда правительство не хотело и не могло помочь населению, людям пришлось искать новые способы, чтобы обеспечить себя.

В результате кризиса многие аргентинцы взяли на себя задачу самоорганизации и создания новых политических и экономических структур. Эта реакция в значительной степени строилась на отчетливо горизонталистских принципах[61]. Как и в случае с «Оккупай», в аргентинском горизонтализме можно найти множество достоинств. Вероятно, важнее всего то, что эти движения смогли разрушить установленные нормы неолиберального общества, выйдя за пределы рыночного индивидуализма и негативной солидарности. Развитие индивидуальных связей помогло преодолеть антагонизм, который участники большинства протестов и забастовок часто ощущают со стороны других членов общества. Подобно «Оккупай», но в большем масштабе, аргентинские горизонтальные движения смогли в кризисных условиях быстро обеспечить средства для общественного воспроизводства[62].

Но хотя эксперименты с горизонтализмом и были во многом успешны, этот опыт вскрыл некоторые дальнейшие проблемы. Главной стала проблема ограничений, с которыми столкнулись районные ассамблеи как форма организации. Построенные на горизонталистских принципах, районные ассамблеи возникли в ответ на непосредственные нужды и возможности, вызванные кризисом. Как и генеральная ассамблея «Оккупай», они помогли многим обрести голос; но даже объединившись в единую межрайонную ассамблею, они не сумели стать реальной альтернативой государству. Ни разу, даже на пике массовости, горизонтализм не был способен принять на себя государственные функции — социальное обеспечение, здравоохранение, перераспределение, образование и т.п. И поэтому его ответ на кризис остался локальным. Другие ограничения проявились в том, что ассамблеи могли функционировать, лишь когда отвергали организованные — то есть коллективные — интересы; включая их в свою повестку, они ломались под их тяжестью[63]. Коллективные интересы невозможно было инкорпорировать в процесс принятия решения, не нарушая его, поскольку они, как правило, начинали перевешивать в дискуссии. Парадоксальным образом, эти ассамблеи функционировали лучше всего, когда опирались на принципы индивидуализма.

Другой организационный эксперимент в Аргентине включал распространение рабочего контроля над фабриками. В ситуации экономического кризиса работники взяли в свои руки управление некоторыми закрытыми предприятиями. Эти фабрики помогали людям сохранить работу; есть также свидетельства о том, что их работникам лучше платили. К сожалению, хотя этому эксперименту было уделено много внимания, число его участников было относительно невелико: по самым оптимистичным оценкам, около 250 фабрик давало работу менее чем 10 000 работников[64]. При численности рабочей силы более 18 миллионов это означало, что фабрики под контролем рабочих составляли менее 0,1% экономики. Эти фабрики были не только меньшей частью общей экономики, но они еще и оставались по необходимости встроенными в капиталистические социальные отношения. Мечта об избавлении осталась мечтой. Связанные необходимостью генерировать прибыль, предприятия под рабочим контролем могут быть такими же кабальными и вредными для окружающей среды, как любой крупный бизнес, но без той эффективности, которую дает масштаб. Подобные проблемы характерны для рабочих кооперативов, они возникали не только в Аргентине, но и в сапатистской модели, и по всей Америке[65].

Помимо этих организационных ограничений, ключевая проблема Аргентины как посткапиталистической модели заключалась в том, что она была лишь лекарством от язв капитализма, но не стала альтернативой ему. Когда ситуация в экономике стала улучшаться, участие в районных ассамблеях и альтернативной экономике резко пошло на спад[66]. Посткризисные горизонталистские движения в Аргентине возникали как экстренная реакция на крах существующей системы, а не как конкурент системе, которая вполне неплохо работает. Одна из распространенных проблем современного горизонтализма в том, что чрезвычайные ситуации — последствия урагана, землетрясения или экономического краха — часто оказываются для него моделью лучшего мира[67]. Довольно сложно, мягко говоря, увидеть в посткатастрофических условиях улучшение жизни для большинства мирового населения. Политика, которая проявляется лучше всего в моменты слома социального и экономического порядка, никак не может быть альтернативой: она продиктована инстинктом выживания. Столь же проблематично стремление горизонталистов искать политический потенциал в горизонтальной организации людей в повседневной жизни — в том, как мы собираем друзей, устраиваем праздники, фестивали и т.п.[68] Проблема здесь в том, что такие способы организации не масштабируются далее малого сообщества — и, что важнее, не подходят для достижения конкретных политических целей. Как показывает пример Аргентины, эти методы могут быть полезны для выживания сообщества и для создания чувства солидарности между людьми. Горизонтализм, однако, пытается противостоять более организованным интересам, устоять после нормализации обстановки, достичь долгосрочных и масштабных политических целей, таких как доступное здравоохранение, высокий уровень образования и социальная защищенность. Его подходы действуют в чрезвычайных обстоятельствах и для небольшого диапазона целей, но они никогда не революционизируют общество и не будут представлять подлинной угрозы для мирового капитализма.

Как в случае районных ассамблей, так и в случае фабрик под рабочим контролем мы видим, что первичные организационные модели горизонтализма недостаточны. Зачастую они оказываются реактивной тактикой, которая неконкурентоспособна в антагонистической среде глобального капитализма. В последнее десятилетие пределы горизонтализма не раз проявлялись и на уровне теории, и в реальном опыте «Оккупай» и Аргентины. Горизонталистские тактики способны обеспечивать поддержку сообществам в малом масштабе и временно прекращать определенные практики эксплуатации людей, что нельзя не приветствовать, но фетишизация консенсуса и приверженность прямому действию, а в особенности — префигуративной политике, ограничивает возможности расширения и конкуренции с существующими общественными системами.

——

[1] Эти взгляды можно увидеть в разнообразного толка обвинениях «Оккупай» в чрезмерной либеральности. См.: Bray M. Five Liberal Tendencies that Plagued Occupy // ROAR Magazine. 2014. March 14 [roarmag.org]. Аналогичные аргументы приводились и в прошлом. Так, например, Маркс утверждал, что крестьянство не дает достаточной базы для революционной политики, и только промышленный рабочий класс имеет те же интересы, что и коммунизм. Наш же аргумент состоит в том, что невзирая на классовую основу горизонтализма, локализма и других проявлений народной политики, все они связаны идеями пространственной, временнóй и концептуальной непосредственности.

[2] Feigenbaum A., Frenzel F., McCurdy P. Protest Camps. London: Zed, 2013. P. 159. Некоторые варианты горизонтализма могли наблюдаться в левой политике и до начала 1970-х, протогоризонталистские устремления отчетливо прослеживаются у анархистов XIX века и даже в более ранних движениях.

[3] В этой главе мы опустим всю долгую историю анархистской мысли и практики, чтобы сфокусироваться исключительно на горизонтализме как на современной реализации некоторых ее принципов и практик.

[4] Holloway J. Change the World Without Taking Power: The Meaning of Revolution Today. London; Sterling, VA: Pluto, 2002.

[5] Day R. Gramsci Is Dead: Anarchist Currents in the Newest Social Movements. London: Pluto, 2005. P. 8. См. также: Beasley-Murray J. Posthegemony: Political Theory and Latin America. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2010.

[6] Приверженность консенсусному принятию решений не всегда является отчетливым признаком горизонтализма как такового, это скорее популярный сейчас способ практической процедурной реализации горизонтализма. Некоторые формы анархизма, такие как южноамериканский платформизм, напротив, отчетливо избегают консенсусного принятия решений.

[7] Gordon U. Anarchy Alive! Anti-Authoritarian Politics from Practice to Theory. London: Pluto, 2007. P. 20.

[8] Пока широкие перспективы прямой демократии в ее непосредственной и/или консенсусной форме не очень убедительны, но это не мешает размышлять о том, как может развиваться партисипативная демократия в более сложных, технологически опосредованных условиях.

[9] Bookchin M. Post-Scarcity Anarchism. Edinburgh: AK Press, 2004. P. xxviii.

[10] Ibid. P. 58.

[11] Castells M. Networks of Outrage and Hope: Social Movements in the Internet Age. Cambridge, UK; Malden, MA: Polity, 2012. P. 11.

[12] Считается, что форма принятия консенсусных решений, распространенная среди современных левых активистов, произошла из квакерских религиозных движений около 300 лет назад. Эту процедуру принесли в политический активизм квакеры, участвовавшие в антиядерных кампаниях (Kauffmann L.A. The Theology of Consensus // Occupy! Scenes from Occupied America / Ed. by A. Taylor, K. Gessen. London: Verso, 2011).

[13] Sitrin M. Occupy: Making Democracy a Question // What We Are Fighting For: A Radical Collective Manifesto / Ed. by F. Campagna, E. Campiglio. London: Pluto, 2012. P. 86–87.

[14] Crouch C. Post-Democracy. Cambridge: Polity, 2004.

[15] Kauffmann L.A. Op. cit.

[16] Campagna F., Campiglio E. What Are We Struggling For? // What We Are Fighting For. P. 5.

[17] Bookchin M. Op. cit. P. 11.

[18] South London Solidarity Federation: Direct Action and Unmediated Struggle // What We Are Fighting For. P. 192.

[19] Вероятно, самая известная форма прямого действия — массовая забастовка — была сильнейшим оружием рабочих движений XIX и XX веков и при правильном использовании остается мощным инструментом и сегодня. Но она зачастую требует масштабирования (до уровня всей индустрии или всей страны), а также упорства, солидарности, постоянного членства и организованной системы финансирования. Структура горизонталистских движений часто препятствует успеху такого рода тактик.

[20] Feigenbaum A., Frenzel F., McCurdy P. Op. cit. P. 161.

[21] Относительный успех «захватнических» тактик в Египте, Тунисе и Исландии коренится в череде условий, которые заметно отличаются от условий в Европе и Северной Америке — например, сравнительно гомогенный религиозный и этнокультурный состав населения в Тунисе и Исландии; сильные связи, образовавшиеся между «оккупаями» и другими институциональными формами сопротивления во всех трех странах; другая (более заметная) форма государственных репрессий в Египте и Тунисе; небольшой размер Исландии (и сознательная попытка движения найти свое выражение в парламентских рамках); отчетливые эмоциональные барьеры (а именно страх) в Египте и Тунисе. По этим и другим причинам эти страны добились большего успеха в применении этой тактики.

[22] The Wreck of the Plaza // Research and Destroy. 2014. June 14 [researchanddestroy.wordpress.com].

[23] MacPhee J. A Qualitative Quilt Born of Pizzatopia // We Are Many: ReDections on Movement Strategy from Occupation to Liberation / Ed. by K. Khatib, M. Killjoy, M. McGuire. Edinburgh: AK Press, 2012. P. 27.

[24] Occupy! Scenes from Occupied America.

[25] Ciccariello-Maher G. From Oscar Grant to Occupy: The Long Arc of Rebellion in Oakland // We Are Many. P. 42.

[26] Castells M. Op. cit. P. 59.

[27] Feigenbaum A., Frenzel F., McCurdy P. Op. cit. P. 35.

[28] Ibid. P. 52–53.

[29] Ibid. P. 42.

[30] Например, ср. «Посольство аборигенов», возникшее на основе прав аборигенов Австралии на землю (Ibid. P. 45); Castells M. Op. cit. P. 59–60.

[31] Spence L., McGuire M. Occupy and the 99% // We Are Many. P. 58.

[32] Zibechi R. Latin America Today, Seen from Below // Upside Down World. 2014. June 26. P. 42–44 [upsidedownworld.org]. Мы считаем, что у стихийных политических и общественных движений с относительно коротким сроком жизни есть своя важная роль, но политике, целиком состоящей из таких элементов, будет крайне сложно столкнуть с пьедестала такое относительно долгосрочное и укорененное явление, как развитый капитализм.

[33] Pannekoek A. Workers’ Councils. Edinburgh: AK Press, 2003; Fossedal G. Direct Democracy in Switzerland. New Brunswick, NJ: Transaction, 2007; Milburn K. Beyond Assemblyism: The Processual Calling of the 21st-Century Left // Communism in the 21st Century / Ed. by Sh. Brincat. Santa Barbara: Praeger, 2013. Vol. 3: The Future of Communism.

[34] Ortiz I., Burke S., Berrada M., Cortés H. World Protests, 2006–2013. New York: Initiative for Policy Dialogue and Friedrich-Ebert-Stiftung, 2013 [fes-globalization.org].

[35] Albert M. Parecon: Life After Capitalism. London: Verso, 2004.

[36] Farber S. Reflections on “Prefigurative Politics” // International Socialist Review. 2011. Vol. 92 (March) [isreview.org].

[37] McAlevey J. Raising Expectations (and Raising Hell): My Decade Fighting for the Labor Movement. London: Verso, 2014. P. 11.

[38] Not An Alternative, ‘Counter Power as Common Power’ // Journal of Aesthetics and Protest. 2014. № 9 [joaap.org].

[39] Gilens M., Page B. Testing Theories of American Politics: Elites, Interest Groups, and Average Citizens // Perspectives on Politics. 2014. Vol. 12. № 3.

[40] Nunes R. Organisation of the Organisationless: Collective Action After Networks. London: Mute, 2014. P. 36.

[41] Graeber D. Fragments of an Anarchist Anthropology. Chicago, IL: Prickly Paradigm, 2004. P. 89 (Грэбер Д. Фрагменты анархистской антропологии / Пер. А. Трутанова, А. Акулова, Я. Жогана, Л. Тимаровой. М.: Радикальная теория и практика, 2014. С. 76).

[42] Hester H. Synthetic Genders and the Limits of Micropolitics // Displace. . . ment. 2015. № 6.

[43] Desiriis M., Dean J. A Movement Without Demands? // Possible Futures. 2012. January 3 [possible-futures.org].

[44] Chomsky N. Occupy. London: Penguin, 2012. P. 58.

[45] Not An Alternative, ‘Counter Power as Common Power’.

[46] Ibid.

[47] Gunning J., Zvi Baron I. Why Occupy a Square? People, Protests and Movements in the Egyptian Revolution. London: Hurst, 2013. P. 180–181.

[48] Ibid. P. 181.

[49] Hakim Bey. TAZ: The Temporary Autonomous Zone, Ontological Anarchy, Poetic Terrorism / 2nd rev. ed. Brooklyn: Autonomedia, 2011. P. xi.

[50] Communiqué from an Absent Future // We Want Everything. 2009. September 24. P. 19. [wewanteverything.wordpress.com].

[51] Desiriis M., Dean J. Op. cit.

[52] См., например: Theodore Schatzki’s discussions of Shaker Villages: Theodore Schatzki, The Site of the Social: A Philosophical Account of the Constitution of Social Life and Change. University Park, PA: Pennsylvania State University, 2002.

[53] Farber S. Op. cit.

[54] Bosteels B. The Mexican Commune [academia.edu]. P. 12.

[55] Это старая проблема, часто возникающая в дебатах анархистов с марксистами. См., например, размышления историка об анархизме и марксизме в Мексике (Ibid. P. 6).

[56] The Invisible Committee, The Coming Insurrection. Los Angeles: Semiotext(e), 2009. P. 12; Holloway J. Crack Capitalism. London: Pluto, 2010; Brown N. Rational Kernel, Real Movement: Badiou and Theorie Communiste in the Age of Riots // Lana Turner: A Journal of Poetry and Opinion. 2012. № 5; Graeber D. Afterword // We Are Many. P. 425.

[57] Spence L., McGuire M. Op. cit. P. 61.

[58] Mason P. Why It’s Kicking Off Everywhere: The New Global Revolutions. London: Verso, 2012. P. 63.

[59] В связи с возникновением «Оккупай» известен знаменитый вопрос Макензи Варка: «Как захватить абстракцию?» См.: Wark Mc. How to Occupy an Abstraction [versobooks.com].

[60] Dunbar R.I.M. Neocortex Size as a Constraint on Group Size in Primates // Journal of Human Evolution. 1992. Vol. 22. № 6.

[61] См. наиболее исчерпывающее исследование: Sitrin M. Everyday Revolutions: Horizontalism and Autonomy in Argentina. London: Zed, 2012.

[62] Federici S. Feminism, Finance and the Future of #Occupy — An Interview // Znet. 2011. November 26 [zcomm.org].

[63] Сходная проблема возникла с генеральными ассамблеями у «Захвати Уолл-стрит». См.: Milburn K. Op. cit. P. 191; Sitrin M. Op. cit. P. 67–68.

[64] Sitrin M. Op. cit. P. 130; Alcorta J. Solidarity Economies in Argentina and Japan // Studies of Modern Society. 2007. Vol. 40. № 12. P. 270.

[65] Farber S. Op. cit.

[66] По некоторым оценкам, бартерная экономика снизилась с 1–2,5 миллионов человек до всего лишь 100 000, как только экономика в целом восстановилась (Alcorta J. Op. cit. P. 272–273; Sitrin M. Op. cit. P. 77).

[67] Feigenbaum A., Frenzel F., McCurdy P. Op. cit. P. 159.

[68] Holloway J. Change the World Without Taking Power.

Похожие отходы:

«Изобретая будущее с Ником Срничеком» Интервью с Nick Srnicek 

МАНИФЕСТ АРХИВАРИУСА

«Media Archeology: расширение политического» Интервью с Jussi Paikka