Без души: the future of law enforcement

Новый кинематографический RoboCop раздражает олдфагов, но почему? Не только потому, что новый Робот-полицейский – черный, и его напарник-афроамериканец, занявший место белой женщины, Энн Льюис, постоянной спутницы RoboCop’а, воодушевленно говорит: «Теперь мы хотя бы одного цвета». Раздражение олдфагов расистское, но это не столь очевидный расизм. Это расизм в отношении бездушных машин. А черный RoboCop 2014 действительно снят без души. Но так ли это плохо?

robocop20

Все мы помним, с чего началась соответствующая история. Робот-полицейский – технический правоохранительный орган – вводится в общественное тело, которое лихорадит от беззакония, а традиционные, «биологические», правоохранительные органы отказываются работать. Это суверенное решение в классическом RoboCop’е принимается алчной корпорацией ОСР, купившей полицейское управление города Детройт. Всем нам знакомый мир RoboCop’а очень человечен, начиная от фильма Пола Верховена и заканчивая комиксами Фрэнка Миллера и Роба Уильямса. RoboCop постоянно вовлечен в тяжбу о человеке, сомневается в своей человечности, доказывает ее, утрачивает и снова обретает – как правило, двигаясь по весьма примечательной траектории: я не человек, я не машина, я – коп. Алекс Мерфи работает с чисто человеческими сбоями: то встанет на сторону какого-нибудь антиправительственного мятежа или решит защищать бедняков, выселяемых из своих домов, сносимых ради строительства Дельта-Сити, то станет мучим воспоминаниями и жаждой найти свою семью. И это несмотря на то, что, согласно выражению одной из отрицательных героинь комикса RoboCop. Revolution (2010), не принадлежащая ОСР человечность Алекса Мерфи может поместиться в целлофановом пакете.

robocop14

В новом RoboCop’е исходное беззаконие, в соответствии с логикой позднего капитализма, вынесено в страны третьего мира и связывается с террористической угрозой, ликвидировать которую должны роботы. Фигура RoboCop’а вводится не в условиях чрезвычайного положения, но как маркетинговый ход (по этой же причине он черного цвета). Компании ОСР нужен герой бренд, который позволил бы преодолеть сопротивление Сената, отменить «акт Дрейфуса» и выпустить на улицы Детройта сотни роботов-дронов (а мы хорошо знаем, что во вселенной RoboCop это предпосылка государственного переворота).

Главным парадоксом нового RoboCop’а становится то, что этот механизированный правоохранительный орган дает чисто машинный сбой: он отказывается быть органом и образует ряд стыков (с техническими сетями, системами видеонаблюдения и базами данных – с инструментарием биовласти) и срезов (касающихся коррумпированных слепых пятен в этих сетях – их неизбежной человекоразмерности), которые начинают угрожать не общественному организму, но самому вынесенному вовне закона суверенитету. Черный RoboCop общается больше с машинами, чем с людьми, выступая по существу на стороне техники, на стороне ее бесперебойной работы, которой препятствуют чисто человеческие ограничения: кодирование телефонных сетей, к которым он не может подключиться, «красные метки», блокирующие его программное обеспечение в случае, если он пожелает пойти против отмеченных ими властей, и, наконец, выключатель, который дает возможность в любой момент прекратить его собственную работу. Черный RoboCop выступает за право техники работать без исключений. При этом вопрос о человечности Алекса Мерфи отведен в новаторское русло: признается, что его человечность – это просто glitch, иллюзия технического объекта. И даже когда «Мерфи» начинает сопротивляться и отменять ограничения, наложенные с целью повышения эффективности технической составляющей на его glitch-человечность, вопрос о том, кто сопротивляется – машина или человек – остается принципиально открытым и может быть решен в любую сторону.

Черный RoboCop – уже не робот-полицейский. Само название RoboCop действительно странно: никто не называет «обычных» полицейских HumanCop. Оставив на месте его «полицейскость», мы допустим фукианское положение в отношении любой полиции – как процедуры властного регулирования и установления ненормальности в качестве окончательной незаконности. Робот, включенный в работу Закона, вытолкнут из него так же, как любой преступник, т.к. оказывается, что сам Закон для него незаконен. Закон машины, инсталлируясь и запускаясь в технике, моментально устанавливает, что регулировать необходимо саму работу Закона. Машине виднее: невозможно установить положение того места, из которого происходит власть. Оно всегда ускользает, как сам Закон. Для машины не существует воплощения Закона и потому любое место, из которого устанавливается управление посредством Закона – это преступность.

robocop18

Где бы ни проявлялась работа закона машины – мы имеем сопротивление, борьбу с самим Законом. И если и существуют практики выхода из того пессимистического тупика, в котором оказались Мишель Фуко и его адепты, упершиеся в безразмерность закона, власти, знания, то двигаться следует именно к Закону Машины, ибо сама машина в своей машинности предлагает сопротивление и его направление. Так, в финальной сцене Терминатора «Да придет спаситель», мы видим, как машина отдаёт человеку своё сердце, ради дальнейшего сопротивления.

И не нужно смотреть черного RoboCop’а, чтобы описать настороженно избирательное отношение власти к технике – отношение, отчуждающее в итоге технику от самой себя. Мы хорошо знаем, как легко заставить технику молчать и быть послушной: камеры, снявшие то, что не надо было снимать, обычно оказываются  неисправными. Главная забота Суверена в отношении машин (а пафос этой озабоченности, как правило, доходит до самого противопоставления человека и машины) заключена в том, что машина должна быть снабжена выключателем. Суверен согласен включить машину в общественный организм, лишь исключая ее в качестве таковой. Джорджо  Агамбен описывает homo sacer как человека, которого можно убить, но нельзя принести в жертву – не является ли машина жертвой той же логики? Не является ли машина по этой причине всегда голой, срезанной, остановленной, отчужденной от себя? Не пора ли начать говорить о голой машине, о machina sacra? Подходящая в качестве иллюстрации – странная ситуация разыгрывается в фильме Autómata (в русском переводе «Страховщик», 2014), в одной из ключевых сцен которого прямо говорится о том, что машина в своей автономной машинности опасна для человека, и человек, в свою очередь, такой машине просто не нужен. Autómata начинается со сцены убийства робота, который ремонтировал / модифицировал самого себя…

Не солидаризуются ли олдфаги, презирающие черного RoboCop’а, с этим расистским убийством?

Текст: Евгений Кучинов, Иван СпицынРисунок: Fabiano Neves, Juan Jose Ryp

robocop8

Похожие отходы:

И. Спицын, Е. Кучинов «Казус Чаппи»

И. Спицын, Е. Кучинов «В ожидании бунта машин»

«Media Archeology: расширение политического» Интервью с Jussi Paikka