Фрагменты анархо-биокосмистов

pop-philosophy.net biocosmism 01

  1. Метод.

Есть способ чтения текстов, точнее всегда — чтения фрагментов, предъявляющий к осуществляющему его высокие требования, и вместе с тем, несмотря на сложности, отличающийся изяществом, тонкостью и красотой. Этот способ предполагает чтение фрагментов текста — как фрагментов досократиков. Прием несколько искусственный, так как фокус в том, что он применяется к нефрагментарному материалу, в котором выявляется и изолируется от остального соответствующий фрагмент. Такой способ был осуществлен, например, в отношении Фрейда — Жаком Лаканом и в отношении Делеза — Квентином Мейясу.

Что же это значит, читать нечто как досократический фрагмент? Жак Лакан использует этот метод для чтения загадочного места фрейдовского корпуса, «Wo Es war, soll Ich werden» («Там, где было Оно, должно стать Я»), которым завершается 31-я Лекция по Введению в психоанализ. Именно в нем Лакан обнаруживает досократическое богатство содержания[1]. Место «Es war» Лакан соотносит с местом сновидения, на котором «древние» чего только не находили: «Иногда даже послания своих божеств — а почему бы и нет? Эти божественные оракулы для них даром не проходили – они ими умели пользоваться. <…> не исключено, что оракулы эти находятся там и по сей день», в конечном счете — это место Реального, которому принадлежат боги, и в котором субъект призван себя обрести[2]. Чтение «Wo Es war, soll Ich werden» как досократического фрагмента вызывает к жизни и обосновывает еще один досократический фрагмент: «les Dieux sont du champ du réel».

Квентин Мейясу, читающий два фрагмента из «Что такое философия?» Делеза и Гваттари, усиливает искусственный момент «изоляционизма», отталкиваясь от воображаемой ситуации, состоящей в решении «читать Делёза как досократика, от которого до нас дошли лишь редкие фрагменты его работ»[3]. В этой ситуации фрагменты текста перестают быть объектом, но становятся инструментом разъяснения, приобретая, впрочем, свойство сокрытости и незаметности, характерной для работы любого инструмента. С этим инструментом Мейясу подступается к «Материи и Памяти» Анри Бергсона — тексту, который в принятой воображаемой ситуации, дошел до нас целиком, и в отношении которого инструмент разъяснения настроен наиболее точно. Описанная процедура досократической фрагментации, изоляции и инструментализации позволяет, как надеется Мейясу, выявить в философии Делеза то, что сопротивляется интерпретации, а также высветить то, что принадлежит скрытой структуре самой Идеи[4]. Независимо от того, удается или нет Мейясу миновать опасные повороты своего метода (эти опасности он хорошо сознает), несмотря на результаты применения этого метода, сам метод и связанные с ним ставки сохраняют свою привлекательность.

Итак, досократическое фрагментирование Лаканом корпуса текстов Фрейда предполагает обнаружение в нем точки вхождения в глубину — без видимого разрыва связей со всем остальным корпусом. Аналогичный же метод Мейясу искусственно нарушает единство связей с целью выявления «бессвязного» (противящегося интерпретации) и использования его в качестве инструмента высвечивания — опять же — глубинной, скрытой (бессвязной) связности Идеи.

Нам кажется, что именно этот способ досократического чтения применим к чтению «фрагментов космистов» — и особенно так называемых анархо-биокосмистов. Почему «фрагментов»? Как выявить эти досократические фрагменты? Что в данном случае означает фрагментарность? Ответ на эти вопросы позволит более тонко настроить избранный метод. В случае «космизма вообще» попытка ответить на них увела бы нас в сторону, столкнула лбами с «ортодоксальными космистами» и потребовала долгих объяснений. Поэтому сразу обратимся к анархистам-биокосмистам, то есть, собственно, к фрагменту «космизма вообще». В этом поле вопрос о выборе «досократических фрагментов» с «богатым содержанием» должен быть предварен ответом на первый вопрос — почему мы вообще говорим о фрагментах? Почему не исследовать сначала всей совокупности текстов биокосмистов? Дело в том, что сам способ существования текстов анархо-биокосмистов можно было бы назвать «бытием-во-фрагментах». Тому есть минимум две причины. Об одной мы узнаем из самих фрагментов. Уже в первом номере журнала «Биокосмист» поэт В. Анист писал: «О биокосмизме следует говорить или очень кратко, заметкой, или писать библию»[5]. Библии биокосмизма не существует, все что есть — это фрагменты, заметки — или, точнее, то, что, используя терминологию Жиля Делеза, можно было бы назвать «криками»[6]. Эти биокосмические крики не образуют целостного текста, не составляют спокойной объясняющей речи, они бессвязны, но сама эта бессвязная грубая крикливость взывает к некоему особому способу прочтения, который мы здесь стремимся настроить и рискуем испытать. Есть и иная причина непреодолимой фрагментарности текстов анархистов-биокосмистов, более глубокая и обремененная бóльшими сложностями чтения. Шаг в сторону. Философский проект Мартина Хайдеггера включает в себя обманчивый «дар облегчения», связанный с тем, что нам предлагается способ чтения досократиков как тех, кто заложил основы западного мышления. Это успокаивает: разворачивающееся между даванием слова бытию и упреждающим забвением бытия «западное мышление», во всяком случае, налицо: хотя бы во взрыве атомной бомбы, о которой со смесью облегчения и ужаса можно теперь сказать, что она «взорвалась уже в поэме Парменида»[7]. Хайдеггер и атомная бомба принесли облегчение академической философии: теперь, во всяком случае, понятно, что о досократиках можно говорить как о создателях фундамента западного мышления, как о тех, благодаря кому мы мыслим[8], испытывая удовольствие понимания в перевернутом изучении истории западной философии — от конца к началу. Западное мышление обнаруживает свой исток во фрагментах досократиков, встраивает их в общий исторический пазл — и тем самым лишает фрагментарности, успокаиваясь в созерцании целой картины. Этот, сегодня уже отмеченный прекраснодушием, прием невозможно, однако, применить к фрагментам космистов, так как бомба, заложенная в этих криках, не только еще не взорвалась, но и ее часовой механизм переустановил сами отношения между «еще не» и «уже». Здесь мы далеки от поверхностной проективной мысли, согласно которой фрагменты космистов должны быть не просто поняты или реконструированы, но воплощены в жизнь и сконструированы. Проблема заключается в том, что здесь перед нами крики, не ставшие концептами, личиночные крики, которым нельзя верить, так как они не изобрели собственного органического и технического продолжения и актуализации. Это крики в виртуальном, это крики проблематизации. Один из этих криков — иммортализм! — бессмертие! — высвечивает проблему, взрывает ее, но не дает ей решения. В «Различии и повторении» Делез пишет о том, что эмбрион как личинка субъекта в своих скольжениях, скручиваниях и сгибах открыт к переживанию нежизненного, того, что разорвало бы взрослого на части[9]. Анархо-биокосмисты скручивают и сгибают взрослого, требуя от него переживания имманентного бессмертного. Неудивительно, что в итоге перед нами части разорванного на куски организма, фрагменты, которые не сшиваются вместе, но лишь распыляются. Бессмертие затребовано, но нет существа, которое могло бы его пережить. Осложним проблему применения метода, вообразив ситуацию, в которой перед нами не просто новые фрагменты досократиков, но в которой эти досократики еще и — марсиане, фрагменты речи которых — это то, что мы лишь по привычке считаем речью, в действительности же они — насекомые, органы или детали марсианских машин. То есть, говоря о личинках-концептах, даже о личинках-криках, мы подразумеваем, что с ними не стыкуется, их не продолжает ни один из существующих (земных, «локалистских») концептов. Так проблема чтения фрагментов анархистов-биокосмистов будет достаточно усложнена.

Как выявить досократические фрагменты-крики, предполагающие такое усложненное чтение? Несмотря на «кричащий» характер криков, выявить их в качестве таковых нелегко — ведь их невозможно локализовать. Они будут смещаться, прыгать, сжиматься и раздуваться, начинаться в одном тексте и заканчиваться в другом, они будут ржать и кукарекать. Для того чтобы выявить их в качестве «богатых содержанием», эти крики-фрагменты нужно, как минимум, отличать не от внешнего или внутреннего заглушающего шума (который в действительности является неотъемлемой от них средой существования), но, напротив, именно от осмысленной благоразумной речи, которая может пробиваться и в самих безумных декларациях анархо-биокосмистов, вызывая перечисленные выше трансформации. Итак, мы не выявляем членораздельность за вычетом хаотического шума, но прислушиваемся к неотъемлемой от шума бессвязной связности анархо-биокосмического крика.

Наконец, в чем значение этой фрагментарности? Зачем мы берем на себя это проблематическое бремя и шаг за шагом осложняем разрешение от него? Можно было бы уклончиво ответить, что так мы надеемся продвинуть вперед философскую теорию, развить методологию, пролить свет на находящиеся в тени страницы истории русской философии и т. п. В действительности же, располагаясь в этой фрагментарности, нам хотелось бы ответить на вопросы: что такое революция? – в том смысле, который имел в виду Делез, определявший революцию как «трансцендентный объект способности  общительности»[10] — что такое революция как прыжок и как производство, как генезис? Как революция затрагивает и переопределяет космос (и наоборот)? Что такое космическая техника? Что такое индивид и коллектив? Что такое власть? Наконец, как выглядит и звучит взрыв заложенной в космизме бомбы? Эти вопросы тоже сродни крику. Поэтому главный вопрос — музыкальный: в какой музыке наши собственные крики и крики анархо-биокосмистов могут звучать вместе?

Мы будем стараться делать серьезный вид, мы будем делать много ссылок — несмотря на то, что ссылки на тексты анархо-биокосмистов сродни набрасыванию лассо на молнию или несущийся космический корабль.
pop-philosophy.net biocosmism 02

  1. Разрывы.

Три различительных линии прочерчивают анархо-биокосмисты для самоопределения; анархо-биокосмизм не есть: анархизм («доктрина отцов»), космизм и не есть программа Советского государства. Это не отрицание, но то, что в одном из фрагментов названо «избытком»: «Нужен избыток силы радостной, играющей, ликующей. Тут хмурые физиономии бессильны, не нужны. Тут серьезные и только серьезные лбы недостаточны. Тут нужны всплеск, порыв, радужные брызги, наличность какой-то особой беззаботности, свободной отданности. Все это только в избытке силы»[11]. Рифмуется с Ницше, звучит в такт танцу Заратустры — но и эта ритмика слишком тесна для анархо-биокосмиста:

«Нет ему

Ни Заратустры до

Ни Дзета до —

Стать ему биокосмистом»[12]

Этот избыток произрастает из Революции: уже в феврале 1917 года Александр Святогор пишет своего «Петуха Революции», а затем приветствует Октябрь и видит в нем «великий биокосмический смысл»[13]. До Революции Александр Святогор (будучи, кстати говоря, семинаристом) увлекся анархизмом и стал бойцом анархии, участвуя в экспроприациях квартир после Февральской революции, затем в качестве командующего одного из отрядов Черной гвардии — принимая участие в событиях Октября. После 1917 года он постепенно отходит от «исторического анархизма», от «доктрины отцов», от «старого анархизма» и через публикации в журнале «Анархия», одним из редакторов которого был Казимир Малевич, объявивший на его страницах «все вещи несостоятельными»[14], и позже, находясь в числе анархо-универсалистов, движется в направлении «смелой и здоровой мысли» биокосмизма как нового анархизма. Вероятно, им движет биокосмический избыток революции — но что это такое? Это и телеология дали, на пути к которой биокосмистов, как «первых вестников и бойцов, б.м. ждет гибель»[15], и то, что должно быть организовано «теперь же»[16]; это и безвластие и диктатура, это и техника и животное, а точнее — то, что сверкает в промежутках: крики, прыжки, междометия — умножающиеся на бесконечность, образующие ряд. В первую очередь — ряд разрывов.

Анархо-биокосмисты отрываются от всего предшествующего анархизма — как от скомпрометировавших себя теории и практики, которые не вмещают революционного прыжка. Поспешным является утверждение, что биокосмисты критикуют анархизм, считая, что «для того, чтобы обеспечить право каждой личности на бессмертие и свободу передвижения в космосе, необходима централизованная власть»[17]. Разрыв пролегает не в вопросе о средствах, но в вопросе о самой цели, точнее, о том, может ли «старый анархизм» вместить цели биокосмизма. Мы еще не можем расшифровать те досократические слова-личинки, которыми анархо-биокосмисты обозначают свои цели, мы пока еще не знаем, что такое иммортализм и интерпланетаризм, но сами эти слова выкрикиваются так, что они не помещаются в «доктрине отцов», неизбежно взрывают ее. Ударная волна распространяется вокруг центра взрыва, вокруг понятия «личности»: «В старом анархизме проблема личности не была должным образом поставлена <…> Личность бралась в ее статике, в узко очерченном круге от рождения до смерти, но не в ее динамике, не в росте творческих сил <…> смерть утверждалась абсолютно <…> Личность бралась вне ее глубочайшей жажды бессмертия»[18]. Но, так как скорость распространения ударной волны превышает скорость звука, звук слов и их значение запаздывают: динамика, рост творческих сил, жажда бессмертия — что эти слова значат до кристаллизации, в метастабильном состоянии крика? «охваченная «жаждой бессмертия» вне абсолютного утверждения смерти, — это незаконченная личиночная цельность; иммортализм, инстинкт бессмертия — это то, что растягивает ее и скручивает, распыляет и собирает в самых различных личинах[19]: человеческих (у каждого анархо-биокосмиста по несколько масок-имен), звериных (псы, насекомые, ящерицы, кони, петухи), технических и божественных. «Личность» — это мигрирующее связывающее различие. В отличие от того, что сегодня ретроспективно извлекается из космизма под видом научного иммортализма, в котором понятие личности принимается как нечто самотождественное и неизменное (буржуазное, собственническое), иммортализм анархо-биокосмистов – это условие переопределения и переизобретения «личности». К этому вопросу мы еще вернемся. Пока двинемся ко второму разрыву.

Анархо-биокосмисты отвергают свою связь с космизмом Н.Ф. Федорова, в котором, по их выкрикам, основополагающими являются элементы рабства. И дело не столько в оправдании Н.Ф. Федоровым царизма, крепостного права (которое, по его мысли, не нужно было отменять, но в нем необходимо было лишь преобразовать службу в служение[20]), сколько в рабстве у законов природы и общества, которые анархо-биокосмисты намерены изменить, и которые уже начала менять Революция. Действительное рабство обозначено у Н.Ф. Федорова словом «долг», идею которого нужно «глубоко, твердо усвоить» и очиститься от которого можно «только через великий, тяжкий, продолжительный труд»[21]. У Н.Ф. Федорова воскрешение отцов (сыновний долг) становится «тяглом», которое скрепляет братство тех, кто занят «общим делом»[22]. Выплата этого естественного долга требует, по Н.Ф. Федорову, двоякого объединения: внешнего, осуществляющегося через самодержавие, и внутреннего — через православие. Только выплата этого долга дает сынам, задолжавшим отцам, бессмертие[23]. Порывая с философией общего дела (общего долга), биокосмисты во всей полноте оправдывают свою анархическую приставку. Действительно, в большинстве своем последователи Н.Ф. Федорова, если и отвергали монархию и средневековые формы угнетения и эксплуатации, оставались этатистами, считая что «общее дело» — это не что иное, как сверх-государство, космическое государство. Инстинкт же бессмертия анархо-биокосмистов — это именно анархический принцип, он поднимается снизу вверх, скорее из мира насекомых и техники, чем из самодержавных предписаний отцов. Воскрешение переподчиняется инстинкту бессмертия и ставится на третье место после иммортализма и интерпланетаризма. Если воскрешение отцов — это элемент экономики долга, тягло «восполнения нехватки», то иммортализм — это экономика кражи и дара, а инстинкт бессмертия — это чистое беззаконие.

Наконец, анархо-биокосмисты отличают себя от Советского государства. В целом то, как анархо-биокосмисты пользуются словосочетанием «Советское государство», основано на недоразумении: ничего «государственного» для них в этом словосочетании нет. «Советы» они понимают как орган революционной борьбы: против старого мира и — с природой. Кстати сказать, еще в 1918 году А.А. Богданов писал, что понимание Советов как органов революционной борьбы, как учреждения революционно-правового, противоположно пониманию их как учреждения государственно-правового[24]. Анархо-биокосмисты солидаризируются не с государством, но с революционной борьбой, которая в их текстах сразу приобретает фантастический размах «ломки привычек языка, выхода из данного языка»[25], выходящий за границы государственного строительства.

Анархо-биокосмисты порывают с «локализмом», с фиксированной размещенностью в пространстве и времени, и учреждают радикальное кочевничество. Это кочевничество чрезвычайно своеобразно, оно разворачивается в различных плоскостях, и ему мы еще уделим внимание. Пока укажем общее двойное имя для этого кочевничества — борьба и творчество. Борьба с любой формой укорененности, с любой формой уместности, с любой фиксированной непроцессуальной формой; творчество как заикания и крики, как кукареканье и ржание — и протягивание синтаксических рядов, забота о связи.
pop-philosophy.net biocosmism 03

  1. Междометия и ряды.

«Кроме того мы беременны новыми словами. Так, мы предчувствуем междометие встающего из гроба человека. Нас ждут миллионы междометий на Марсе и на других планетах. <…> из биокосмических междометий <…>  родится биокосмический язык, общий всей земле, всему космосу»[26]. Эти крики и сопровождающие их в качестве иллюстраций «аляповатые стихи» (которые сами биокосмисты называли «художественными организмами») вызывали у современников желание отправить биокосмистов продолжить свои выступления в лечебнице для душевнобольных. Вероятно, «современники» были правы, и среди шизофреников биокосмисты нашли бы более внимательного и благодарного слушателя.

Анархо-биокосмисты, которые были последовательными раскольниками, стремясь быть больше анархистами чем сами анархисты, больше космистами чем сами космисты и больше большевиками чем сами большевики, не успев оформить сколько-нибудь мощного направления в искусстве, философии или политике, стали меньшим: рассыпались на различные направления (главные из которых — это, собственно, анархисты-биокосмисты и биокосмисты-имморталисты), а внутри этих направлений каждый биокосмический индивид быстро стал рассыпаться на личины, псевдонимы, плевки, выкрики и междометия «художественных организмов».

Перед тем, как окунуться в поэтику анархо-биокосмистов, приведем пример «художественного организма», который звучит как жужжащий рой насекомых, а выглядит — что приводит в недоумение — как странная упреждающая иллюстрация к некоторым фрагментам «Различия и повторения» или «Алфавита» Жиля Делеза — тем местам, где упоминается «le précurseur sombre», «темный предшественник». Итак:

«Времени до.

Дзет некто —

Стать ему биокосмистом —

В лет 20

Оцеживал крик Петуха.

Прежде ступить чем

Эту на стезю —

Должное на расстояние

То отшвырнуть

Душой исжито что

Хламу что.

Дырявую точно калошу

Уже заплат для непригодную

Ненужную

Хотяб что лето

Сухая и погода —

Чрево Дзет в помойное

Швырнул Заратустру.

Это сверхчеловек

Случае сорт даже в лучшем

Только второй.

Оно времени до приятная

Игрушка только

Ударами обруч управляемый палки.

Июнь расмяк

Собаке пластом подобно.

Нет ему

Ни Заратустры до

Ни Дзета до —

Стать ему биокосмистом. —

Шутка ведь не

В уже цвести закончено

Вгнетать материю

Солнце на

Колос в ржи каждый.

Пот хвостом слегка

Мух и отмахивал

Назойливых и

Более

Сверхчеловеки чем вместе»[27].

«Как раз вовремя!» — Делез говорит о «темном предшественнике» на последней букве «Алфавита», на Z, Дзет. Предваряя, Клер Парне шутит, что зигзаг Z встречается в именах Zаратустры, НиZше, БергZона и ДелеZа… ДелеZ смеется, говоря: «Z как движение, муха (он чертит в воздухе траекторию движения мухи — Z) — это, возможно, элементарное движение, которое главенствовало при сотворении мира».

Итак, Z, поэтика анархо-биокосмистов. Художественный организм «Времени до», напечатанный в №№3-4 журнала «Биокосмист» (лето 1922 года) — с очепятками, которых не замечаешь, так как весь текст выглядит как чудовищная белиберда и Zапутанность ZИгзагов-крИков, — удивительным образом приводится в качестве примера «телеологического реализма»[28]. Почему эта запутанность — реализм? Биокосмический реализм отвергает идеализм образа и символа, постулируя простое тождество: вещь есть вещь; однако, телеологизм, утверждающий «динамику жизни»[29], взламывает это тождество еще до того, как оно установлено: вещь не есть вещь, вещь есть становление. Вещь не является собой, пока не отличается от себя: биокосмический петух отличается от своего крика, но крик себя от петуха не отличает — так же Делез описывает «темного предшественника»: «вещь, которая отличается, но при этом то, от чего она отличается, не отличается от нее»[30]. Биокосмизм начинает с этого крика петуха, с междометия, и реализм становится более странным. На дне вещи обнаруживается промежуток, молния, от которых вещь отличается, но сами они от вещи не отличаются. Александр Святогор в этом контексте говорит о «краснощеких словах»[31] и о «творческом воскрешении слов, точнее: творческом омоложении слов без всякой мистики, строго реалистическом» и об «иммортализме в языке»[32]. Имморталистская краснощекость появляется в слове тогда, когда оно дестабилизировано («Мы враги всякой данной стабилизации в языке»[33]) и процессуализировано — тогда, когда на дне слова обнаруживается что-то помимо стабильной кристаллической структуры — сама позитивность крика, того, что Аристотель называет в «Политике» животным голосом.

Итак, первый поэтический шаг — взлом стабилизаций в языке, или «разрешение биокосмического в пределах данного языка»[34]. Междометие как инстинкт бессмертия и воскрешение слова — не через восстановление его первичного смысла, но через операцию «ловкого подбора префиксов и суффиксов». Следующий шаг: анархо-биокосмисты требуют изобретения «десятков и сотен наклонений», «наклонения космоса и наклонения бессмертия»[35], то есть высвобождения модальностей языка, и тем самым учреждают модулятор этих процессов: ряд.

«Ряд же есть начало космоса»[36]. Если для Н.Ф. Федорова космическая жизнь начинается с прямохождения, то есть с физического учреждения вертикальности, то для анархо-биокосмистов космос начинается с «горизонтально-ползучего» (а по существу — взрывного, расходящегося сразу во все стороны) микрокосмизма сцепления криков-междометий. Биокосмизм — это анархическая социальность, возникающая до появления не только прямохождения, но и организма, это «интерпланетаризм», который одновременно и шире интернационализма, так как он макрокосмически адресуется, например, марсианским формам жизни, и глубже его, так как он микрокосмически воспринимает земные формы жизни как, например, марсианские. Подобный, но, конечно, более сдержанно-человечный, коллективистский мотив мы находим у Александра Богданова, который определял микрокосмизм, бытие-микрокосмом как «общение с другими существами»[37], вместе с тем подчеркивая, что политическая цель коллективиста заключается в том, чтобы сделать основное содержание опыта всех живых существ общим, в достижении полного взаимного понимания людей[38]. Вспомним, к слову, что обитателей Марса Богданов также включал в понятие «люди». В этом состоит смысл того, что Богданов называет «собиранием человека». И вот он, трансцендентальный объект общительности как смысл революции.

Третий шаг: ряды связываются в организм. Очертания этого существа, способного пережить бессмертие, сугубо апофатичны. Это обратная апофатика, зовущая, скорее, не к возвышению над тварным миром, но к «сошествию во ад» твари, зверья, насекомых — не вочеловечивание, но, скорее, расчеловечивание: «Бог, воплотившийся в зверя, выше бога вочеловечившегося»[39], — говорит богослов и один из будущих организаторов Свободной Трудовой Церкви, Александр Святогор. «Художественный организм» — это организм взломанный инстинктом бессмертия, от которого сам организм отличается (он смертен), но инстинкт бессмертия себя от организма отличать отказывается, вынуждая его «в лет 20 оцеживать крик Петуха» и «быть биокосмистом». Дно смертного организма — инстинкт бессмертия. Взлом организма как самотождественной вещи делает биокосмизм разновидностью биохакинга: в иммортализме организм не сохраняется в качестве индивида, но взламывается через обнаружение на самом его дне инстинкта бессмертия, который, в то же самое время, — инстинкт коллектива, забота о связи как о сложном повторении — образование ряда как междометия-крика, помноженного на бесконечность. «Биокосмизм вообще утверждает крайнюю индивидуализацию и в то же время максимальную социальность. <…> Первое и второе единовременны, органически едины, одно из другого вытекают, одно другим утверждаются. Но это особая, биокосмическая индивидуализация и социальность <…>»[40].

Впрочем, спохватимся: мы все это время находимся в поле лингвистической программы анархо-биокосмистов — их поэтики, — при чтении всего изложенного выше необходимо помнить, что речь идет о некоей странной лингвистической идее. Здесь большим соблазном было бы прочитать эту программу как попытку просто изобрести новый стиль письма, новую поэзию. Однако биокосмисты с порога отвергают возможность такого прочтения, настаивая на отказе от созерцательной / описательной эстетики регистрации, от производства бледных образов и поиска символов потустороннего. Называя себя креаторами, они выкрикивают: «Мы творим не образы, но организмы». Неужели они серьезно? Не безумие ли это? «Но мы оптимисты, а не безумцы. Безумны те, кто хочет сделать людей свободными и превосходными вне биокосмизма»[41]. Серьезность биокосмистов заключена в постулируемой ими необходимости перевода поэтики в генетику (понимаемую как производство живых организмов) — подобные соображения высказывал в своей книге «Овладение временем», которая вышла чуть позже публикации лингвистических идей биокосмистов, В.Н. Муравьев[42]. Но как можно перевести поэтику в генетику? В каком смысле «художественный организм» — организм, а не образ и не символ? Иначе говоря, насколько этот организм материален? Он материален ровно настолько, насколько материально тело биокосмиста (эту материальность биокосмист постоянно подчеркивает). Рискнем уподобить физический организм биокосмиста машине — это будет не что иное, как hardware, железо художественного организма, который в свою очередь играет роль software, программного обеспечения. Художественный организм будет кодом, который должен сначала работать как malware, вирус, внедряющийся в код других программ установленных на телесной машине биокосмиста (их много: мещанский партикуляризм, эсеровщина, мистика, локализм, индивидуализм, национализм, капитализм), создающий собственные копии и распыляющий эти споры по создаваемым им самим каналам связи, осуществляя тем самым «ломку привычек языка, выход из данного языка»[43], и, в конечном счете, дестабилизирующий «равновесие натурального порядка». Затем (а точнее — времени до) запускается программа иммортализма, устанавливаются интерпланетарные соединения и пишется новый код: «предчувствуемый, отчасти уже творимый штиль, как междометие (в широком смысле) бессмертных соратников в космосе и встающих из могил»[44].

Итак, междометие и ряд — иммортализм и интерпланетаризм — оба оказываются проистекающими из одного источника, имя которого анархо-биокосмистами не разглашается. Междометие всегда включено в ряд; конкретный, живой, реалистический ряд состоит из междометий. Но за всем этим маячит неименуемая темная плоть предшественника.

Необходимо различать (сами биокосмисты этого не делали) взламывающий крик и междометие, входящее в ряд. Первый — практически неуловим, так как к слову (или тому, что Аристотель называет речью) он не имеет никакого отношения. Если обратиться к образу молнии у Делеза, молнии, вспышке которой предшествует темнота предшественника, то темный предшественник (ступенчатый лидер) неизбежно должен быть дополнен рядом предшественников предшественника: в современной физике это «пробой на убегающих электронах» и стример, который представляет собой нелокализуемый пробой между областями грозового облака[45]. Взламывающий крик может быть прочитан именно как этот темный предшественник темного предшественника. Он лишь косвенно проявляется в том, что анархо-биокосмисты ищут создать в языке: в марсианских междометиях и междометиях встающего из гроба. Под этими масками выступает то, что оживляет язык: инстинкт бессмертия. Слово — слишком локалистское образование, слишком стабильное — у него есть национальность и правила употребления, «т. е. примат домашнего очага, родного города, родной нации и государства, своей расы»[46]; биокосмисты требуют анархии чистого шума, в котором появляется пробой междометия — этого темного предшественника слова как элементарного ряда.

Анархо-биокосмическая «троица»: 1) взлом стабилизации, предшественник предшественника; 2) междометие (марсианское или встающего из гроба), входящее в ряд, предшественник; 3) организм, молния. Нелокализуемый пробой / темная ломаная линия / пылающая плоскость. Предшественник предшественника взламывает стабилизации в языке (то есть существующие линии и плоскости). Почему эти стабилизации заслуживают взлома? Потому, что они — вариации локализма, фиксации в пространстве (стабильность последнего и делает возможным их существование). Анархо-биокосмизм не стремится заменить один локализм другим локализмом — это не просто крик наподобие сегодняшнего призыва к колонизации Марса, это крик, отменяющий локализацию как таковую, крик, провозглашающий падение «диктатуры пространства» и интерпланетаризм (бессмертных).pop-philosophy.net biocosmism 04

  1. Мутуализм и микрокосмизм.

Говоря о коллективизме анархо-биокосмистов, нам хотелось бы начать с пришивания биокосмического фрагмента к двум кускам других текстов — и постановки странного вопроса.

Первый фрагмент:

«…для объяснения его [нравственного чувства у людей, а также политического] нужно вернуться к природе: к животным, к растениям, к скалам» (Петр Кропоткин, «Нравственные начала анархизма», 1906 г.).

Шов.

Второй фрагмент:

«Первое, что меня поразило в природе Марса и с чем всего труднее было освоиться, — это красный цвет растений. <…> Заботливый Нэтти предлагал мне носить предохранительные очки, чтобы избавиться от непривычного раздражения глаз. Я отказался.

— Это цвет нашего социалистического знамени, — сказал я. — Должен же я освоиться с вашей социалистической природой.

— Если так, то надо признать, что и в земной флоре есть социализм, но в скрытом виде, — заметил Мэнни» (Александр Богданов, «Красная звезда», 1908 г.).

Шов.

Третий фрагмент:

«Нужно ощутить в себе зверя, взыграть и возликовать. Нужно учиться абсолютному нюху у пса, инстинкту у насекомых, хозяйственному добродушию у медведя, гедонизму у ящерицы, победе над темными силами у петуха. Но это особый зверь. Глубоко этический <…> зверь <…> который обращается к массам, к человечеству» (Александр Святогор, «Радость играющего зверя», 1922 г.).

Шов.

По швам пробегает вопрос: есть ли политическое в «дочеловеческой» природе? Откуда вырастает справедливость? Есть ли политическое в скалах, растениях, в мире насекомых или птиц?

Отвечая на этот вопрос, мы сразу спотыкаемся о старое противопоставление человека и животного в «Политике» Аристотеля: «один только человек из всех живых существ одарен речью. Голос указывает на печаль и радость, поэтому он свойствен и остальным живым существам <…> Но речь способна выявить и то, что полезно и что вредно и, следовательно, то, что справедливо и несправедливо. Это свойство людей отличает их от остальных живых существ: только человек способен к восприятию таких вещей, как добро и зло, справедливость и несправедливость. А совокупность всего этого и создает основу семьи и государства» (I, 10). Не будем вдаваться в подробности этого живучего противопоставления, развитие которого приводит Аристотеля к утверждению о существовании рабов по природе, уже не соответствующих определению человека как «ζῷον πολιτικόν», а также к наброску рассуждения (II, 4) о возможности замены рабов роботами (техническими рабами), при которой в их созерцательном существовании «господам не нужны были бы рабы» (вопрос о напрашивающейся утилизации ставших ненужными рабов по природе у Аристотеля остается открытым, хотя и, в целом, предрешенным). Концептуальная рамка аристотелевского противопоставления состоит в том, что целое должно предшествовать частям (I, 11).

Метаморфозы аристотелевского политического противопоставления причудливы. В своей невероятно скучной книге «Динамика слизи» Бен Вударт предлагает нам своеобразный негатив аристотелевской мысли — «темный витализм», который также лишает ползучую жизнь политического измерения, оставляя в ней лишь силы распада: «Земля погибнет и, скорее всего, мы погибнем вместе с ней, а если нет, то в конце концов погибнем вместе с Вселенной»[47]. Новый коперниканский переворот, проходящий под знаком восклицания «больше нигилизма!»[48], тем не менее, не удается — не только потому, что желание Вударта пугать своего читателя цитатами из Лавкрафта, которые появляются почти на каждой странице, быстро утомляет, но и потому, что наиболее затемненным местом темного витализма оказывается пустующее место аристотелевского господина, который, казалось бы, пронизан, заражен и растворен бурлящим вокруг него океаном ползучей жизни, но, с другой стороны, продолжает присутствовать в виде рассеянной и рассеивающей власти непреодолимого распада и партикуляции. На этом темном месте обнаруживается сущее, которое одно может в данном контексте испытывать ужас — это индивид(уалист), страшащийся деиндивидуации в становлении, форма жизни, застывшая в упоительном созерцательном испуге перед действительной динамикой слизи. Это созерцание (хоррор-корреляционизм) является точной, но обращенной копией созерцательной жизни аристотелевского господина, которая уже не предполагает созерцания Блага, но, сохраняя саму форму созерцания, с ужасом смотрит на его отсутствие. Как же выбраться из логики этого противопоставления и начать говорить о политиках вне человеческого?

Ясно, что после того, как шимпанзе стали говорить на вполне человеческом амслене, различие Аристотеля сохраняло силу только в головах тех, кто отказывался признавать происходящее. Однако главным эффектом экспериментов по обучению приматов человеческому языку стало их очеловечивание и сохранение империализма человеческого. Говорящее шимпанзе — это заранее обреченное на провал становление человеком, становление неполноценным человеком (инвалидом), становление (в лучшем случае) рабом по природе, который в условиях, когда экономически рабство уже не столь актуально, представляет собой попросту домашнее животное. Нужно спускаться ниже, идти дальше «говорящих мартышек» — туда, где биокосмизм размещает анархическое расчеловечивание — «бестиализм»:

«Утверждая игру и смех, мы уподобляемся ликующему зверю. Это совершенная правда! Мы даже хорошо не знаем, что прежде зверость или биокосмизм. Вернее — это один упруго смотанный клубок. <…> Это оборотство, чтобы обрести свободу. Это зоркость благородного хищника. Это быстрота птицы, переходящая в быстроту космического мотора. Вот почему мы провозглашаем звериность, бестиализм»[49].

Пусть в вопросе о политическом в дочеловеческой природе бестиализм биокосмистов не идет дальше принципа взаимопомощи, который подробно рассматривает в своих работах Петр Кропоткин, помимо прочего влача за собой рудименты ницшевской эстетики «благородного хищника», — однако крикливость биокосмистов позволяет оттенить то обстоятельство, что принцип взаимопомощи остается у Кропоткина по преимуществу внутривидовым, тогда как биология уже давно рассматривает его как трансвидовой принцип, принцип, который подрывает единство вида изнутри, показывая, что не только любой коллектив, но и любой организм — это мутуалистическое множество, зараженное становлениями. Нам нужен термин более радикальный, чем деиндивидуация, термин, который схватывал бы не просто прорыв индивидуальной формы, но прорыв формы вида. Оборотство анархо-биокосмистов должно быть прочитано именно с этой точки зрения: речь в нем идет не о взаимопомощи между индивидами одного вида, но о становлении безвидным и о протягивании биокосмических рядов поверх всякого видового локализма. (При этом «быстрота птицы, переходящая в быстроту космического мотора» размывает также и границу между живым и техническим). Биокосмический связывающий ряд должен быть «наиболее творческим [трансвидовым] взаимоотношением», которое биокосмисты называют соратничеством — его они противопоставляют федоровскому братству: «В братстве отношения даются наперед, предрешены природно, потому здесь нет творчества. В соратничестве ничто не дано, но достигается, создается. Братство — консервативный, нетворческий, изживаемый принцип. В нашем боевом напоре в бессмертие и космос мы утверждаем не братство, но соратничество»[50]. И в другом месте: «нужно, чтоб дело стало общим. Нам не нужны зрители и клакеры. Нам нужны соучастники, сотрудники, соратники. Не подозрительное братство, но деловое соратничество. Только такое творчество проникнет все проявления жизни»[51]. Становление-безвидным, спуск, бестиализм — проникновение во все проявления жизни, трансвидовое соратничество, мутуализм.

Современные биология, зоология, ботаника, экология рисуют перед нами пеструю картину мутуалистической жизни: грибы и водоросли в лишайниках, рыба-клоун и актиния, муравьи и акации, муравьи и тля, бактерии в рубце у млекопитающих; одновидовой, двухвидовой, трехвидовой мутуализм… Вероятно, Петр Кропоткин и биокосмисты обрадовались бы обнаружению такой мутуалистической «экоморфы» как mycetozoa, слизевики: представители этой «формы жизни» проходят жизненный цикл, вмещающий фазы, характерные для животных и для грибов — и такие, которые не встречаются ни у первых, ни у вторых: одноклеточный и одноядерный организм, освободившись от споровой оболочки ведет образ жизни, характерный для простейших животных, но затем одноклеточные особи либо разрастаются, либо группируются, образуя надклеточные агрегаты, неизвестные у других живых организмов. Во время образования споровместилищ эти надклеточные агрегаты становятся собственно «грибовидной формой жизни», для образования которой требуется благородная жертва одних — во имя дальнейшей рассеивающейся и собирающейся снова жизни других. Эта ползучая жизнь не только обладает благородством и храбростью, она — несмотря на отсутствие каких бы то ни было намеков на нервную систему — еще и невероятно умна. И речь не только о способности слизевиков к решению сложных топологических задач и склонности к математическим вычислениям, но и о способности управлять техникой («быстрота птицы, переходящая в быстроту космического мотора»). Слизевики-анархисты, слизевики-биокосмисты… обороство, упруго смотанный клубок трансвидовой (безвидной) жизни.

В связи с вопросом о нечеловеческой политике интересна критика биокосмистами учения Анри Бергсона. Контуры этой критики весьма расплывчаты — как контуры расползающегося плазмодия слизевика:

«…Что Бергсон? У него слепые глаза —

Не философ, а просто ерундит.

Я говорю: учитесь у пса,

Вот первейший и великий интуит.

Только ему развязан мешок

Незримо кругом наследивших тайн.

Берите у Пса бесплатный урок,

Став на четвереньки, изрыгайте лай»[52].

 «Творческая эволюция» Анри Бергсона, переведенная на русский в 1914 году, находилась, благодаря ее популяризации Иваном Книжником-Ветровым, в центре дискуссий анархистов 1910-х годов[53]. Сам Книжник-Ветров считал, что «социальная революция <…> может быть теоретически основана только на базе бергсоновской философии»[54]. Почему же анархо-биокосмисты именуют Бергсона «ерундитом со слепыми глазами» — и именно в политическом контексте бестиализма и оборотства? Помимо того, что Бергсон приписывает человеку привилегированное положение среди живых существ[55] (с чем никак не могли бы согласиться анархо-биокосмисты), в одном месте «Творческой эволюции» он сравнивает функции нервной системы с функциями государства[56], невольно спрашивая себя, не является ли нервная система «подлинным господином, которому служит тело»[57]. Если нервная система — это государство тела, то анархо-соматический антитезис должен состоять в утверждении возможности «отказа от нервной системы» и построения тел и телесных встреч по ту ее сторону. Анархо-биокосмисты не идут в своем оборотническом спуске так далеко, но указанное ими направление вставания на четвереньки и дальнейшего бестиального распластывания заводят нас именно сюда – и мы попадаем если не в глупую, то, во всяком случае, в странную ситуацию вопроса: как возможно анархическое тело? Ответ на этот вопрос могут подсказать слизевики с их трансвидовой коллективной телесностью — в совокупности с идеей жизненного порыва слепоглазого Бергсона. Одно из направлений исследований жизненного мира слизевиков, именуемое Physarum Machines Studies, рассматривает движущийся плазмодий Physarum polycephalum как безнейронную сенсорную систему, примитивную res cogitans, мыслящую вещь, способную на решение весьма сложных топологических и комбинаторных задач (наиболее известный пример — воспроизведение карты токийской железной дороги). Два примера Physarum-машин: физарум-чип, представляющий собой гибридную систему, соединяющую в едином устройстве свойства живой материи и техники — помещенный в шестиногий автомат, этот чип управляет его поведением, делая его способным реагировать на свет или на наличие в воздухе химических примесей — фактически, это технический объект, «управляемый» слизевиком; и амебоид — технический объект, смоделированный по образцу слизевика — один из амебоидов, Slimy, представляет собой полимерный баллон, имитирующий плазмодий слизевика, окруженный модулями контроля трения, связанными пружинами с датчиками усилия и линейными электроприводами. В Slimy реализовано полностью децентрализованное управление через связь осцилляторов и рассеянный сенсорный механизм обратной связи[58]. Хорошие примеры анархо-биокосмических безнейронных тел.

Если взглянуть на эти тела с точки зрения анархо-биокосмического слепоглазого [то есть безнейронного] Бергсона, то в них могут быть акцентированы некоторые идеи «Творческой эволюции». Когда Бергсон пишет об изначальной гармонии, заключающей в исходном порыве единство жизни, он располагает ее именно на уровне эксплозивной слизи, колеблющейся между растительной формой и формой животного — там, где располагаются даже вероятные случаи сознания у растений[59]. Эту слизь ведет вперед серия взрывов-изобретений, которые осуществляются сначала «наудачу», но потом приобретают организованный характер и направления, отмеченные цепочками нервных элементов[60]. Взрывы жизненного порыва, который Бергсон, кстати говоря, сравнивает с ракетой[61], ведут к дивергенции растения и животного, животного и человека. Далее, несмотря на привилегии человеческого рода, разблокирующего потоки жизни, Бергсон сетует на преобладание у человека интеллекта, блокирующего интуицию, остающуюся на стороне инстинкта, который мог бы стать бескорыстным[62]. Бергсон пишет о возможных альтернативах земной эволюции, иных мирах, «иных эволюциях», в которых на первый план выходила бы интуиция[63], они могли бы иметь место на других планетах. Так же как биокосмисты, Бергсон сосредоточен на междометиях (том, что располагается в промежутках между структурами), микрокосмических ракетах и инстинкте (в том числе инстинкте бессмертия). В этом общем для анархо-биокосмистов и Бергсона контуре можно сформулировать гипотезу, согласно которой Physarum Machines действительно представляют собой возможность альтернативного (безгосударственного — и интуитивного) развития жизни, техники и сознания. В поисках «иных эволюций» мы можем двинуться в двух направлениях: макрокосмическом и микрокосмическом. Первый бессмыслен без второго, интерпланетаризм бессмыслен без иммортализма — так как без инстинкта бессмертия, обнаруживающего ракету на дне смертного организма, он стал бы простой космической экспансией земной формы жизни. Интерпланетаризм необходимо понять в той же логике междометия, то есть как микрокосмизм, обнаруживающий «иные эволюции» в междометиях земной жизни.

В этой связи можно говорить о мутуалистическом микрокосмизме, который бы предполагал становление безвидным и трансвидовой номадизм. В нашей локалистской индивидуалистической культуре такие трансвидовые мутуалистические кочевья мы обнаруживаем разве что в некоторых произведениях жанра боди-хоррор — да и то в виде, превратно подсвеченном хоррор-корреляционизмом. Идея плавления тела — это один из привычных мотивов боди-хоррора[64]. «Расплавленный» (The Incredible Melting Man, реж. William Sachs, 1977) связывает эту тему с космическими полетами: астронавт Стив Вест подвергается во время космической экспедиции странному воздействию, которое расплавляет его мозг и превращает тело в ходячую плавящуюся массу, весь фильм кочующую в окрестностях медицинского центра для космонавтов, откуда она «сбежала». В этой студенистой массе запечатлен и повторяется глитчующий образ, который Вест наблюдал перед «странным воздействием»: солнце, увиденное через кольца Сатурна. Этот безнейронный слизевик, передвигаясь, постоянно «смотрит» на звезды и грезит о нездешних коллективах (оставляя за собой, согласно законам жанра, множество человеческих трупов — люди не могут составить ему компанию, за исключением одного из них, врача Тэда Нельсона, которому Вест спасает жизнь — незадолго до того, как целиком обратиться в слизь и быть выброшенным в мусорный бак). Трагическое биокосмическое плавление, становление-безвидным и (безнадежный в условиях капитализма) поиск встречи.

Впрочем, необязательно заходить так далеко и говорить об анархических телах без нервной системы. Нейроны невинны. Кроме того, вспомним: сам Бергсон считал, что нервная система — это не столько государственность тела, сколько способ, которым жизнь вгнетает в материю неопределенность[65]. Они становятся соучастниками угнетения тогда, когда начинают служить исключительно организму, расставаясь с неопределенностью взрыва наугад, расставаясь с возможностью внедрить неопределенность в сам организм. Думается, что смутная идея бестиализма и оборотства анархо-биокосмистов есть не что иное, как очерчивание перспективы такого нейронного творческого взрыва наугад, который ведет к инстинктам насекомых, к зверю, который обращается к массам. Когда Александр Святогор пишет, что «Поэт-биокосмист <…> должен разворотить тупые мозги, чтобы посеять в них зерна биокосмизма», — и восклицает — «Ему ли быть спокойным и бродить с закрытыми глазами [через несколько строк появится «Бергсон со слепыми глазами»], когда даже пятки его должны быть вооружены телескопами!»[66], до нас доносится именно это: взрыв наугад и освобождение нейронов от диктата организма (в том числе и через связь с техникой). Сегодня, после того как Делез и Гваттари объявили мозг — популяцией, совокупностью племен[67], а современная биология обнаружила в сообществах бактерий коммуникацию посредством ионных каналов, аналогичную той, что имеет место между нейронами[68], как бы подтверждая мысль тех же Делеза и Гваттари о внешней церебрально-нервной среде, которая «конституирует дочеловеческий бульон, в котором мы плаваем»[69], сегодня мысль анархо-биокосмистов ждет радикального продолжения.

Здесь же, если прекратить этот бестиализм и вернуться к серьезному тону, следует сказать об уроке, который дают нам анархо-биокосмисты и слизевики. Это урок мутуализма (микрокосмического иммортализма и интерпланетаризма), состоящего не во взаимопомощи внутри мессианского вида, но — в безвидности и протягивании трансвидовых мутуалистических рядов. Если действительно возможен рай, в котором агнец ложится подле льва, то этот рай, в котором между львом и агнцем протянут мутуалистический ряд, это рай, сотканный из мутуалистических рядов.

pop-philosophy.net biocosmism 05

  1. Техника.

Вопрос о технике у анархо-биокосмистов отмечен недоговоренностью — даже в своей вопросительной форме. По сути это только вопросительный знак, поставленный в небольшой статье А. Агиенко «К вопросу о космической технике» — две работы, которые должны были продолжить движение в этом направлении («О ветряном двигателе Сенатова» П. Иваницкого и «Создание нового спутника земли» А. Святогора), так и не увидели свет. Однако даже изгиб этого вопросительного знака прочерчивает интереснейшую траекторию; по существу, он пролегает не между техникой и природой, не между технэ и фюсисом, но между техникой и техникой: между космической техникой и техникой земной, локалистской (мещанской, буржуазной). Иначе говоря, нельзя спросить, какова сущность техники, так как никакой сущности техники не существует. На подобное намекал в дискуссии с Наомом Хомски, ведя речь о природе человека, Мишель Фуко: «Мао Цзэдун говорил о буржуазной человеческой природе и о пролетарской человеческой природе и полагал, что это отнюдь не одно и то же». Мы не можем говорить о буржуазной технике и о революционной технике в одном и том же смысле, это отнюдь не одно и то же.

«Новая космическая техника знаменует собою не только наступление новой экономической эпохи. Она необходимо сливается с размахом и задачами Всемирной революции, углубляя и расширяя размах этот и задачи. В то же время она должна произвести коренной сдвиг и революцию в области духа»[70].

Новая космическая техника — это не очередной этап развития старой буржуазной техники, это не простая экспроприация старой техники и ее переподчинение, это техника, которая «должна расширять наше сознание, социализировать его биокосмически, будить мысль и волю к победе над космосом и смертью»[71]. Иначе говоря, биокосмическая техника — техника, которая несет революцию в себе, и которая в качестве техники не может быть использована «старым миром», слабое подобие чего мы могли бы увидеть в «неспособности» дикаря пользоваться компьютером или космическим кораблем. Отдельный вопрос: является революция залогом сдвига в мире технического или, напротив, революция — это эффект технического генезиса? Что такое революция машин?

На поверхности все довольно просто: говоря о космической технике, А. Агиенко говорит об использовании ветра, которое известно с давних времен, что и позволяет анархо-биокосмисту свидетельствовать о «космичности первобытной техники»[72]. Но в чем революционный смысл ветра? Ветер нельзя локализовать, он нарушает границы, он не может быть частной собственностью. Если помножить означающее «ветер» на межпланетную среду, мы получим истечение и движение мегаионизированных частиц, известное как солнечный / звездный ветер — процесс, тесно связанный со звездной эволюцией, с жизнью космоса. Говоря обобщенно, нелокалистская биокосмическая техника — это техника потоков.

Вспомним определение машины, данное римским архитектором Витрувием в самом начале последней из «Десяти книг об архитектуре»: «machina est continens e materia coniunctio maximas ad onerum motus habens virtutes» («машина есть непрерывное соединение материальных частей, обладающее максимальной мощностью для передвижения тяжестей»). Геральд Рауниг подчеркивает два момента этого определения: непрерывность и неразрывность соединения (частей, которые ранее не были друг у друга во власти) и движения. Машина движется (и движет) анархически, соединяя в себе детали по ту сторону государственного аппарата и независимо от естественного сопряжения, от естественного социального закона тела. «Сообщение “машины” с ее сингулярными “компонентами” … обеспечивается простым сцеплением единиц, их глубинным полифоническим созвучием, негармоничной “композицией без композитора”»[73]. Машинное соединение ничем и никем не гарантировано — ни природой или склонностями (частей), ни господином (который в своем собственном качестве должен был бы стоять над частями и гарантировать их соединение), а ее движение пересекает ограничения государственных законов (действительно, если машины и могут быть использованы государством, то работают они не по законам государства) и, следовательно, пределы государственных границ. Всякое машинное соединение есть проблеск анархии; машина не может стоять над машиной, машины могут лишь горизонтально стыковаться друг с другом. Если вернуться к контексту космической техники, то, заметим, Рауниг упускает одно из важных для нас уточнений машинного генезиса, ведь Витрувий пишет: «Всякий же механизм порождается природой (natura procreata)». Это может быть истолковано двояко. 1) Сама природа в действительности анархична, коль скоро ею порождается соединение и движение того, что по природе не предполагает соединения и движения (и не контролируется природой). Природа сама нарушает свои законы, сами эти законы есть законы порождения механизмов собственной отмены. 2) Логика машинного соединения, коль скоро «природа вещей» есть не что иное, как образец для создания машины (именно так считает Витрувий), должна быть перенесена на саму природу, которая тем самым объявляется машиной. Тогда окажется, что никаких законов и обязательств, гарантирующих (любое) соединение, попросту не существует в природе. Классифицируя различные типы машин, Витрувий указывает еще одну важную деталь: «одни из них действуют μηχανικώς другие — ὀργάνικως. Машины и орудия различаются тем, что машины для выполнения работы требуют большего числа рабочих или применения большей силы… Орудия же выполняют задание умелой рукой одного человека». Это динамически подтверждает оба наших истолкования природного происхождения машин: природные соединения (естественные законы), даже если они существуют, отменяют себя в машине, так как последняя организует вокруг себя коллектив, который становится не чем иным, как подключенным к машине агрегатом, соединение элементов которого такое же «беззаконное», как и соединение деталей машины.

Вернемся к биокосмистам. Странная техника, о которой они говорят, анархическая техника потоков ставит перед нами вопрос: есть ли возможность перехода «быстроты птицы в быстроту космического мотора» до, поверх и после человеческого? Анархо-биокосмическая постановка вопроса о технике требует утвердительного ответа на этот вопрос — по аналогии с кропоткинским истолкованием произрастания этики и политики из дочеловеческого принципа взаимопомощи. Возможность утвердительного ответа на этот вопрос может быть выведена из некоторого кривочтения третьей части «О способе существования технических объектов» Жильбера Симондона – из толкования «первичного магического единства» как отношения жизненной связи не между человеком и миром (как о том говорит Симондон), но между животным и миром. Действительно, несмотря на то, что Симондон постоянно подчеркивает, что магический способ связи и соответствующие ему различение фигуры и фона и ретикуляция пространства и времени — это способ связи человека и мира, можно заметить, что человек, о котором здесь идет речь, неотличим от животного, о чем часто проговаривается сам Симондон, указывая на простое «отношение живого к своей среде»[74]. Продолжая анархическое кривочтение магической фазы жизни (не) по Симондону, мы получим животную колыбель техничности (и религии) и сможем сформулировать гипотезу, согласно которой человек не предшествует техническому изобретению, но появляется только вместе с техникой. Тогда вопрос об отчуждении техники меняет свой смысл: противопоставление человека и машины, вопреки Симондону, оказывается уместным, но ровно настолько, насколько человеческое мыслится как мажоритарный эталон. Симондон пишет, что человеческая реальность, заключенная в машине отчуждаема, потому что отделяема сама машина[75]. Но если человеческое действительно конституировано отделением технического, то сама отделяемость машины будет находиться на стороне дочеловеческого: человек не изобретает машину, но сам появляется из отделения техники от животного — в промежутке между ними.  Иными словами, в отчуждении технического объекта отчуждается не «реальность, богатая человеческими усилиями» (таковой является, скорее, сама реальность отчуждения), но техника как реальность отделяемости. Смысл преодоления отчуждения технического объекта, в таком случае, также сместится. Согласно Симондону, разотчуждение и прекращение эксплуатации технического объекта означает разотчуждение самого человеческого, сопоставимое с отменой рабства: здесь сохраняется утилитарный смысл использования техники для решения человеком его собственных проблем – человек, освобождая технику, возвращается к самому себе и освобождается сам. Наша гипотеза предполагает иное: освобождая технику, человек освобождается от самого себя — и  для открытия возможности существования трансвидовых технико-биокосмических коллективов.

Идеальный — и наиболее безумный — технический объект как космизма в целом, так и по преимуществу анархо-биокосмистов с их идеей борьбы с локализмом — это сама Земля как технический объект, Земля-космический корабль как отделение Земли от самой себя, как чистое смещение-в-неимение-места, Земля как интерпланетарный поток. Когда Андрей Платонов пишет в «Ремонте земли», что земля, то есть «весь мир с пашнями, цветами, людьми, реками, облаками» — это «та же машина»[76], он остается на позиции оседлости и локализма, и предлагаемый им ремонт — не что иное, как постоянное залатывание отделяемости Земли от самой себя, то есть отчуждение ее как технического объекта. Интерпланетарный же технический смысл Земли, изобретаемый анархо-биокосмизмом, будет заключаться в превращении ее в сорвавшийся с орбиты космический корабль, который следует не в направлении иных планет в поисках новых зон оседлости (тогда это был бы инопланетаризм), но всегда находится в промежутке между «стабилизациями в космосе», представляет собой воплощенное биокосмическое междометие.
pop-philosophy.net biocosmism 06

  1. Революция.

Итак, перед нами фрагменты: окаменелости взрывов наугад, кристаллы слов, имен, организмов, пыль жужжащих насекомых и нейронов, следы кочующих трансвидовых коллективов, застывшие крики, детали машин. Их нужно было не собрать и проанализировать, но расплавить и обратить в междометия и эксплозивную слизь. Только так можно было искать встречи.

Состоялась ли она?

Сейчас перед нами больше вопросов, чем ответов. Что же значит быть анархо-биокосмистом? Сегодня, возможно, это означает отказ от криков и переход к созданию теории. Нам нужна теория биокосмических междометий, плавления, мутуалистических рядов, нам нужна теория революционной техники, нам нужна теория технического мутуализма. Нам нужны анархо-биокосмические языки программирования, поэт-биокосмист сегодня — это, возможно, анархо-биопрограммист. Нам необходимо понять, что смерть — это мещанство, что законы природы придуманы буржуазией, что природный социализм — это природное беззаконие, природная анархия, революция, растущая из самой материи. Что Земля — это технический объект. И т. д.

Нам нужно хоть немного подплавиться вопросом: что такое анархо-биокосмическая революция?

[1] Лакан Ж. Семинары. Кн. 11. Четыре основные понятия психоанализа. М., 2004. С. 51.

[2] Там же. С. 52.

[3] Мейясу К. Вычитание и сокращение: Делез, Имманенция, и Материя и Память. С. 2.

[4] Там же. С. 6.

[5] Анист В. Движения биокосмизма // Биокосмист №1. Креаторий Российских и Московских Анархистов-биокосмистов. М., 1922. С. 6.

[6] «Некоторым образом, философ – это не тот, кто поет, а тот, кто кричит. Всякий раз, когда у вас возникает потребность кричать, я считаю, что вы недалеки от своего рода зова философии», см.: Делез Ж. Лекции о Лейбнице. 1980, 1986/87. М., 2015. С. 17.

[7] Хайдеггер М. Разговор на проселочной дороге. М., 1991. С. 148.

[8] Например: Бофре Ж. Гераклит и Парменид // Бофре Ж. Диалог с Хайдеггером. СПб., 2007. С. 57.

[9] Делез Ж. Различие и повторение. СПб., 1998. С. 151, 263-264.

[10] Там же. С. 269.

[11] Александр Святогор. Радость играющего зверя // Биокосмист №2. Креаторий Российских и Московских Анархистов-биокосмистов. М., 1922. С. 2.

[12] Александр Святогор. Времени до // Биокосмист №3-4. Креаторий Российских и Московских Анархистов-биокосмистов. М., 1922. С. 26.

[13] Агиенко А. Из нашей летописи // Биокосмист №1. Креаторий Российских и Московских Анархистов-биокосмистов. М., 1922. С. 2-3.

[14] Малевич К. Ответ // Анархия. 28 марта 1918 г. № 29. С. 4.

[15] Александр Святогор. Наши утверждения // Биокосмист №1. Креаторий Российских и Московских Анархистов-биокосмистов. М., 1922. С. 5.

[16] Там же. С. 4.

[17] Гройс Б. Русский космизм: биополитика бессмертия // Русский космизм. М., 2015. С. 21.

[18] Александр Святогор. «Доктрина отцов» и анархизм-биокосмизм // Биокосмист №3-4. Креаторий Российских и Московских Анархистов-биокосмистов. М., 1922. С. 14.

[19] «…нас интересуют личины … нас привлекают … оборотни … маскарад» (Александр Святогор. Биокосмическая поэтика // Русский космизм. М., 2015. С. 164).

[20] Федоров Н.Ф. Вопрос о братстве, или родстве, о причинах небратского, неродственного, т. е. немирного, состояния мира и о средствах к восстановлению родства // Федоров Н.Ф. Сочинения. М., 1982. С. 305.

[21] Там же. С. 192.

[22] Там же. С. 162.

[23] Федоров Н.Ф. Супраморализм, или Всеобщий синтез (т. е. всеобщее объединение) // Там же. С. 476.

[24] Богданов А.А. Государство – коммуна // Богданов А.А. Вопросы социализма: Работы разных лет. М., 1990. С. 344.

[25] Александр Святогор. Три штиля // Биокосмист №3-4. Креаторий Российских и Московских Анархистов-биокосмистов. М., 1922. С. 24.

[26] Александр Святогор. Биокосмическая поэтика // Русский космизм. М., 2015. С. 164.

[27] Александр Святогор. Три штиля // Биокосмист №3-4. Креаторий Российских и Московских Анархистов-биокосмистов. М., 1922. С. 25-26.

[28] Там же. С. 22.

[29] Там же. С. 23.

[30] Делез Ж. Различие и повторение. СПб., 1998. С. 45.

[31] Александр Святогор. Биокосмическая поэтика // Русский космизм. М., 2015. С. 164.

[32] Александр Святогор. Три штиля // Биокосмист №3-4. Креаторий Российских и Московских Анархистов-биокосмистов. М., 1922. С. 24.

[33] Александр Святогор. Биокосмическая поэтика // Русский космизм. М., 2015. С. 165.

[34] Там же. С. 167.

[35] Там же. С. 164.

[36] Там же.

[37] Богданов А.А. Новый мир // Богданов А.А. Вопросы социализма: Работы разных лет. М., 1990. С. 30.

[38] Там же. С. 43.

[39] Александр Святогор. Биокосмическая поэтика // Русский космизм. М., 2015. С. 166

[40] Александр Святогор. Три штиля // Биокосмист №3-4. Креаторий Российских и Московских Анархистов-биокосмистов. М., 1922. С. 23.

[41] Александр Святогор. Биокосмическая поэтика // Русский космизм. М., 2015. С. 162.

[42] С. 111, 205.

[43] Александр Святогор. Три штиля // Биокосмист №3-4. Креаторий Российских и Московских Анархистов-биокосмистов. М., 1922. С. 24.

[44] Там же.

[45] См.: Гуревич А.В., Зыбин К.П. Пробой на убегающих электронах и электрические разряды во время грозы // Успехи физических наук, 2001, том 171, № 11, С. 1177–1199.

[46] Александр Святогор. Наши утверждения // Биокосмист №1. Креаторий Российских и Московских Анархистов-биокосмистов. М., 1922. С. 4.

[47] Вударт Б. Динамика слизи. Зарождение, мутация и ползучесть жизни. Пермь, 2016. С. 29.

[48] Там же. С. 48.

[49] Александр Святогор. Радость играющего зверя // Биокосмист №2. Креаторий Российских и Московских Анархистов-биокосмистов. М., 1922. С.2.

[50] Александр Святогор. «Доктрина отцов» и анархизм-биокосмизм // Биокосмист №3-4. Креаторий Российских и Московских Анархистов-биокосмистов. М., 1922. С. 18.

[51] Александр Святогор. Радость играющего зверя // Биокосмист №2. Креаторий Российских и Московских Анархистов-биокосмистов. М., 1922. С. 2.

[52] Александр Святогор. Биокосмическая поэтика // Русский космизм. М., 2015. С. 166.

[53] См. Нэттеркотт Ф. Философская встреча: Бергсон в России. М., 2008. С. 194-200.

[54] Там же. С. 197.

[55] Бергсон А. Творческая эволюция. М., 2015. С. 135.

[56] Там же. С. 93.

[57] Там же. С. 94.

[58] О многообразии физарум-машин см.: Advances in Physarum Machines. Sensing and Computing with Slime Mould. Adamatzky, Andrew (Ed.). Springer International Publishing, Switzerland. 2016.

[59] Бергсон А. Творческая эволюция. М., 2015. С. 80, 86.

[60] Там же. С. 92.

[61] Там же. С. 189.

[62] Там же. С. 131.

[63] Там же. С. 193.

[64] Делез и Гваттари также, ставя вопрос об ансамбле всех тел без органов (в том числе и без нервных систем) говорят о проблеме «множественности плавления» (la multiplicité de fusion), образованный через плавления и слияния ансамбль всех ТбО – это «странное единство, говорящее только о множественном». См.: Делез Ж. Тысяча плато: Капитализм и шизофрения. М., 2010. С. 255, 263.

[65] Бергсон А. Творческая эволюция. М., 2015. С. 96.

[66] Александр Святогор. Биокосмическая поэтика // Русский космизм. М., 2015. С. 165.

[67] Делез Ж. Тысяча плато: Капитализм и шизофрения. М., 2010. С. 107.

[68] Arthur Prindle, Jintao Liu, Munehiro Asally, San Ly, Jordi Garcia-Ojalvo & Gürol M. Süel. Ion channels enable electrical communication in bacterial communities // Nature 527, 59–63 (05 November 2015).

[69] Делез Ж. Тысяча плато: Капитализм и шизофрения. М., 2010. С. 107.

[70] Агиенко А. К вопросу о космической технике // Биокосмист №2. Креаторий Российских и Московских Анархистов-биокосмистов. М., 1922. С. 7.

[71] Там же.

[72] Там же.

[73] Рауниг Г. Абстрактные машины // Логос, #1 (74), 2010. С. 208.

[74] Симондон Ж. Суть техничности / Пер. Д. Скопин // Синий диван. Вып. 18. М., 2013. С. 106.

[75] Симондон Ж. О способе существования технических объектов. Сокращенный перевод заключения / пер. М. Куртов // Транслит #9. СПб., 2011. С.99.

[76] Платонов А.П. Ремонт земли // Платонов А.П. Возвращение. М., 1989. С. 10-11.

Текст: Евгений Кучинов. Иллюстрации: Иван Спицын

Похожие отходы:

И. Спицын «Жизнь между коммуной и одиночной камерой»

И. Спицын, Е. Кучинов «В ожидании бунта машин»

М. Куртов «Как соединять разделенное так, чтобы это держалось?»

«Изобретая будущее с Ником Срничеком» Интервью с Nick Srnicek